Читаем Московские эбани полностью

— Состояние. Деньги, не цена. Деньги откупиться. Деньги как жертва… Жертвоприншен… — с трудом подбирая нужные слова, пояснила Пинджо.

— Не фига себе, что тут твориться! — Борис отступил и снова плюхнулся на диван. — Куда мы попали! Ты понял, Вадь! Мама! Забери меня обратно! залпом выпил ещё кружку пива и замер, вперившись в высокий, зеркальный потолок.

— Понял. — Сухо кивнул Вадим и, уже обращаясь к Пинджо, спросил, — Все они чему-то соответствуют? — И не дождавшись ответа, не оборачиваясь, лишь рукой указывая на ту стену зала, где висело бросившееся ему в глаза изображение картофельно-танцующей сущности, еле молвил, в тайной надежде, что Пинджо не расслышит, не сумеет понять и ответить, сомневаясь, а стоит ли спрашивать: — А та, земленисто-зеленая баба, стриженная "под Ваньку", что означает?

— Печорин. — Кратко ответила невозмутимая Пинджо.

— Что? Как это Печорин?!

— Я русска литература изучал. Я вижу. — Утвердительно кивнула Пинжо.

— Не изучал, а изучала. — С трудом, подавляя раздражение, прицепился он к её не правильному произношению.

— Нет. Изучал. — Упорствовала Пинджо. И пояснила, — Я тогда мужчина был.

Вадим отшатнулся.

— Так ты трансвестит?! То есть… как его? — Вадим замотал головой, силясь понять, кто же стоит перед ним.

А Пинджо, совершенно не меняясь в лице, с мягкой улыбочкой, медленно поясняла. Я — богатый семья. Но не очень. Я мог учиться только в России. Там не так дорого. Я поехал туда. А когда получил диплом, оказалось, что здесь нет для меня работа. Моя семья… По-вашему, Виктория говорила, называется: клан. Моя семья не любит, когда человек не работает. Я тоже не люблю. Человек должен работать, даже если у него все есть что надо.

— О боже. Ты ещё скажи мне, что труд сделал из обезьяны человека, и тогда я все пойму.

Кондиционеры работали исправно, в помещении было прохладно, но Вадим, отдуваясь, утирал пот, пот катил по лицу.

— Не труд. — Спокойно, словно робот пояснил, или пояснила Пинджо, Просто человек должен трудиться, чтобы делать добро для всех живых существ. А не для денег, как у вас любят трудиться. У нас в Таиланде никто никогда не знал, что такое голод. Крышу над головой тоже можно всегда найти. У нас трудятся с мыслью, что делают добро и не считают, сколько за это получат. Если считать всегда — можно сделать ошибка. А я не мог делать добра, когда я мужчина, но нужен была женщина, чтобы танцевать в шоу.

— Танцевать?! В шоу?! — Вадиму казалось, что лицо его окаменело в старчески усталой гримасе. — Так, где же в этом добро? — еле просипел он, чувствуя, что навалившая на него старость не разглаживается.

— Красота. Красота — это тоже добро. Поэтому, когда я встретилась с леди Тори я пошла с ней.

— Ну… ты и философ Пин, как тебя там дальше…

— Философка, — поправила его Пинджо. — Но это не я. Мы все так думаем. Так у нас главное. У вас — религия, а у нас философское учение Будды. Будды-понедельника.

— Че-его?! Понедельника?

— Да. Будды разные бывают. У нас — понедельника. У нас король родился в понедельник, — и Пинджо показала, а может быть, все ещё показал, медальон, что висел у него на шее.

Вадим разглядел худого человека в острой шапке, сидящего по-турецки и не понял — кто это: Будда или король, — но закивал по-тайски, сказал: «Хорошо», сам от себя обомлел, сосредоточился и спросил:

— Так почему же Печорин?

— Печорин типикул. Печорину все равно, кому больно, а кому нет, ему самому не больно. Он ломает крылья птицы и думает, что ломает крылья птицы, но не думает, что ей больно. Он наступает на живое, но не чувствует, что это живое, потому что у него очень крепка пятка. Ничего не чувствует про другого. Идет и не смотрит куда ступает. Хочет — танцует — не больно. Ему не больно, хотя он думает, что должно быть где-то когда-то больно, но думает, говорит, а не знает, что такое боль. Боль больше, чем танец боли. Как говорила Ви-Тори: искусство, это то, что больше искусства. Печорин не больше, чем тот, который о нем написал. Печорин лишь танец, танец отказа от боли. Танец… как его имя?

— Лермонтов. — Машинально произнес Вадим.

— Печорин типикул танец отказа от боли Лермонтовых. Но если не знать про автора — а брать самого человека, каким получился — то получается танец поиска боли и её отсутствия в нем.

Чувствуя, что сейчас взвоет как от зубной боли от такого разговора, да что там взвоет, зарычит, разнесет все в клочки, Вадим лишь выговорил:

— Пиво давай.

Пинджо исчезло из затуманенного поля зрения, но вскоре перед ним возник поднос полный банок с немецким пивом. Он открыл одну и влил в себя. Он открыл другую, но пить больше не хотелось.

— Сколько стоит?

— Сколько готов принести в жертву, чтобы свернуть с неправильного пути. — Не моргнув и глазом, поняло его Пинджо.

В потайном кармане белых брюк, (в городе, как ему объяснили, из уважения к европейски образованному королю не прилично ходить в шортах, несмотря на такую жарищу), — он нащупал взятую, на всякий случай, тысячу долларов.

— Тысяча с собою.

— Ты подумал?

— А что будет, если я не сверну?

— Ничего. Значит это твой путь. Ты и думай.