Читаем Молодой Маркс полностью

Ответное письмо Женни тоже наполнено нежной любовью к Карлу. Не миновали влюбленных и чувства ревности и тревоги. «Чем полнее я предамся блаженству, тем ужаснее будет моя судьба, когда твоя пламенная любовь остынет и ты станешь холодным и сдержанным. Видишь ли, Карл, тревога о сохранении твоей любви отнимает у меня всякую радость», – терзалась Женни три с лишним года спустя после помолвки. И в то же время уверяла: «…Карл, я так невыразимо люблю тебя… Вся моя жизнь, все мое существование пронизано мыслью о тебе» (16, с. 648, 650).

На долю Женни в этот период выпала сложная задача: ей надо было не только самой убедиться в постоянстве Карла (ведь он еще так молод!), но и преодолеть сопротивление многих родственников, особенно сводного брата, реакционера Фердинанда фон Вестфалена, получившего в это время должность правительственного советника в Трире. Только через полгода Карл смог обратиться к родителям Женни с просьбой о согласии на их помолвку, а еще через полгода было наконец получено формальное согласие, которое означало, однако, что свадьба состоится не ранее чем после окончания Марксом университета[7].

От поэзии к науке

Дальнейшая судьба их любви все более зависела от Карла. С подлинно родительской мудростью Генрих Маркс наставлял сына о необходимости доказать свое постоянство и серьезность намерений.

Это понимал и сам Карл. В постоянстве своих чувств к Женни он не сомневался, но сознавал необходимость более твердо определить характер своей деятельности. Быстро убедившись, что поэзия не его призвание, уже в ноябре 1837 г. он сообщает отцу: «…поэзия могла и должна была быть только попутным занятием: я должен был изучать юриспруденцию и прежде всего почувствовал желание испытать свои силы в философии» (16, с. 10).

Здесь вновь прозвучало впервые обнаружившееся в «Размышлениях…» влечение к обоим типам профессий: как к тем, которые вторгаются в саму жизнь (юриспруденция), так и к тем, которые занимаются абстрактными истинами (философия). Вскоре занятия теми и другими органически переплелись между собой.

Вот как это случилось. В начале своей учебы в Берлинском университете Маркс слушал лекции лишь по конкретным (практическим) дисциплинам: пандекты – у Савиньи, уголовное право – у Ганса и др. Но Савиньи и Ганс были выдающимися представителями двух противоположных направлений немецкой правовой науки: первый возглавлял историческую школу права, которая была чужда Марксу своей апологией феодальных прав и эмпиризмом, возведенным в ранг методологического принципа; второй представлял гегелевскую школу, которая была ближе Марксу своим рационализмом, однако в практических выводах Гегель также утверждал правомерность, более того – разумность существующего («все, что действительно, – разумно»). Правда, гегелевский метод заключал в себе возможность и иных, революционных выводов («действительно лишь то, что разумно»), но в середине 30-х годов мало кто видел эту, революционную, сторону философии Гегеля. Большинство усматривало в ней лишь официальную идеологию прусского государства. Так же относился первое время к гегелевской философии и Маркс. Поэтому он не считал необходимым специально изучать ее, ограничившись лишь знакомством с отдельными отрывками из произведений Гегеля, которые ему не понравились.

С большей симпатией воспринял тогда Маркс канто-фихтевскую трактовку права. Ему, как поклоннику Просвещения, импонировало, что Кант и Фихте восприняли основную правовую идею просветителей – учение о естественном праве людей, о государстве как продукте общественного договора. Кант принимал также положение Руссо о том, что суверенитет принадлежит народу, и признавал возможным переход от абсолютной монархии к конституционной. Фихте в ранних произведениях шел еще дальше: в работе «Попытка исправить суждения публики о французской революции» он доказывал правомерность революции. Все это в глазах Маркса выгодно отличало канто-фихтевскую теорию как от гегелевской, так и от исторической школы права. Тем не менее и ее Маркс не мог принять целиком уже хотя бы потому, что многие ее положения, сформулированные более 40 лет назад, устарели.

Единоборство с великанами мысли

Не удовлетворившись ни одной из существующих правовых теорий, юный Маркс отважно решил самостоятельно провести некоторую систему философии через всю область права. Основную свою задачу он видел в том, чтобы сформулировать общезначимое, точнее, независимое от конкретного опыта (априорное) понятие права, а затем проследить его развитие в реальном праве – как прежнем, так и современном. В итоге он, по-видимому, подходил к выводу, что именно древнее римское право соответствует априорным принципам и потому истинно, а современное право ложно.