Читаем Моя война полностью

Так вот, Николай-2 напивался до чёртиков после каждой операции – любил «огненную воду». При этом скандалил, да ещё как! Впервые наглотавшись спирта, он молча встал, отошёл от костра в лес (а дело было вечером), подобрал дубину (к счастью, подгнившую), подкрался к Косте-ленинградцу и изо всех сил ударил по голове. Дубина сломалась, а Костя завалился на бок и лежал минут двадцать без памяти. Мы были ошарашены и, прервав жаркую беседу о прошедшей операции, бросились на Николая. Тот, размахивая обломком дубинки, орал, что перебьёт всех фашистов. Даже связанный, он продолжал кричать. Пришлось его искупать в холодном ручье. На другой день просил прощения, особенно у тех, кого покусал и кому наставил головой синяков. Обещал больше не допускать переборов. Но слова не сдержал, и после каждой операции напивался до одури. И нам пришлось набрасывать на него по две-три петли, связывать, а чтобы не орал, раз двадцать окунали головой в холодную воду. После таких «ванн» он сразу засыпал. А вообще-то был скромен, молчалив и во всех дальнейших акциях побеждал свой страх.

Впрочем, все мы постепенно сжились с опасностью. Если поначалу «наш» лес казался нам чужим, мрачным и скрывающим приближающегося врага, то через некоторое время стал для нас родным домом. В открытом поле, а особенно – в населённом пункте – мы ощущали напряжённость, которую в какой-то мере ослабляло наличие разобранного автомата под пиджаком. Но стоило пересечь опушку леса, и нервного напряжения как не бывало. Правда, глаза всё время были начеку и старались охватить весь лес – не таится ли где враг? Помню яркий солнечный день, когда я оказался на большой лесной поляне, по опушке которой росло много черешни. Я набрал крупных ягод, разделся и, лениво жуя аппетитную ягодную мякоть, лёг загорать. Какое это было блаженство! Закрыв глаза, я вспоминал такую далёкую мирную жизнь…

О транспорте. У нас были легковые и грузовые машины, были и велосипеды – трофейные и реквизированные.

Реквизиция автомашин и бензина производилась по законам военного времени либо по специальным талонам или в наказание за сотрудничество с немцами. Сразу оговорюсь: лишь одна небольшая машина типа «пикап» была нами отнята у коллаборациониста Стегмана, остальные реквизированы с выдачей «бона». Этот документ заполнялся Алисой после того, как мы намечали, у кого именно произвести реквизицию. В «боне» говорилось, на основе какого закона, для чего и кем реквизируется автомашина, велосипед, бензин. В «боне» было типографским способом напечатано, что оплата за реквизированную вещь будет произведена после войны. Бланки этих документов печатались в Лондоне. У нас их было десять штук. Стоимость реквизируемой машины, велосипеда, бензина мы определяли вместе с хозяином. Машины отдавали без особой печали, но бензин жалели. А велосипеды так очень жалели, поэтому двухколесную технику мы забирали у тех, у кого её было по нескольку экземпляров.

Французские крестьяне доверяли «бонам», а значит, верили в победу.

Всё-таки я должен признаться, что мы с Валерием украли два велосипеда после акции на шоссе Комбфонтен-Пор-сюр-Сон. Ночью зашли в сарай и взяли их. Они понадобились, чтобы поскорее найти группу Габриэля, ушедшую добывать гаечные ключи для диверсий на железной дороге. Из-за этой кражи мы лишились доверия деревенского булочника, который поил нас крепким сидром. Да и быть по-другому не могло: вечером он радостно встретил нас, накормил, напоил, а ночью мы украли его велосипеды.

И ещё вспоминается, как хозяйка «шато́» (так во Франции называют за́мки и дворцы) около Венизи предложила нам бензин. Это было после высадки союзников, то есть после 6 июля. К нам пришла Алиса и сообщила, что хозяйка хочет поговорить с руководителями русского отряда. Вместе с Алисой и Валерием я пошел в «шато́». Кстати, того самого, около которого стоял сарай с сеном – место нашей с Яшкой встречи с группой Валерия.

Мы вошли в центральные ворота, оставив машину за пределами крепостных стен, и мощёным двором подошли к парадному входу в здание. Двери открыл слуга в ливрее и спросил, как доложить хозяйке. Но докладывать не пришлось. Хозяйка сама вышла в вестибюль. Похоже, она не хотела, чтобы слуга услышал, кто мы такие.

На лице хозяйки, тонкой статной женщины лет 35–40, была обворожительная улыбка. Она уже знала, что только Алиса говорит по-французски, поэтому обратилась к ней, приглашая войти. Мы в ответ раскланялись и пошли за ней. В большой зале она предложила нам мягкие кресла и спросила, что мы будем пить. Алиса, зная, что мы не очень-то доверяем хозяйке, отказалась за всех нас и попросила её перейти к сути вопроса.

Хозяйка, заверив нас в своем патриотизме и ненависти к фашизму, сказала, что восхищена храбростью русских, сражающихся за Францию, и хочет нам помочь. Она предложила денег, провиант и бензин.

Поблагодарив хозяйку и заверив её в наших дружеских чувствах, Алиса, посоветовавшись с нами, отказалась от денег (у нас их было достаточно) и продовольствия (в нем мы не нуждались), а вот предложение насчёт бензина приняла.