Читаем Миссис де Уинтер полностью

Вероятно, мне никогда не оценить до конца, как многим я ему обязана, как часто, сотни и тысячи раз, незаметно приходил он мне на помощь, однако я часто думала о нем все эти годы во время пребывания за границей, думала с теплотой и благодарила его в те короткие мгновения, когда порой заходила в какую-нибудь церковь. Пожалуй, в жизни я знала всего двух людей, которые были столь безусловно, бескорыстно добры. Фрэнк и Беатрис. И сейчас они оба были здесь. Только Фрэнк был жив и мало изменился, а Беатрис мертва, и прошлое нахлынуло на меня, словно река, затопляющая голую, иссохшую землю настоящего.

Когда церемония похорон закончилась и мы стояли на дорожке за кладбищем; официально и покорно пожимая руки множеству людей, большинство из которых мы не знали, и когда наконец двинулись к черным, ожидающим нас машинам, следуя за Джайлсом и Роджером, в этот момент Максим, должно быть, убежал бы прочь, если бы это было возможно. Об этом я догадывалась хотя бы по тому, как ему не хотелось разговаривать. Он просто сел бы в одну из машин и приказал везти нас, и мы даже не попрощались бы, он велел бы гнать как можно быстрее и как можно дальше отсюда, к поезду и пароходу, снова к месту нашего изгнания. Мы приехали, выполнили свой долг. Беатрис умерла и должным образом похоронена. И ничто не может нас здесь удерживать.

Однако же мы обязаны были остаться, и не прозвучало даже намека на какой-то другой вариант.

- Это так здорово - повидать Фрэнка, - сказала я. Похоронная машина выехала из ворот и повернула на полосу движения. - Он почти такой же, как и был, только волосы чуть поседели, но это понятно, годы идут.

- Да.

- Прошло более десяти лет.

Зачем я это сказала? Зачем заговорила об этом, если понимала, что это лишь заставит нас задуматься о прошлом? Оно лежало где-то в тени, мы старались его не тревожить. Зачем я вытащила его на яркий, ослепительный свет? Чтобы мы снова взглянули на него?

Максим повернулся ко мне.

- Ради Бога, что с тобой происходит? Или ты думаешь, что я не знаю, сколько времени прошло? Или считаешь, что я могу думать о чем-то другом все эти три дня? К чему ты все это говоришь?

- Прости... Я не хотела... Я сказала это просто для того, чтобы что-то сказать.

- Зачем обязательно говорить... Или нам нужны светские разговоры?

- Нет, нет. Прости меня... Максим, я не хотела...

- Ты не подумала.

- Прости.

- Или же, возможно, именно подумала.

- Максим, пожалуйста... Это было глупо с моей стороны, совершенно дурацкая реплика. Не будем ссориться. Ни сейчас, ни вообще. Мы ведь никогда не ссорились.

И это была правда. Мы никогда не ссорились со дня судебного расследования смерти Ребекки и нашего кошмарного путешествия с полковником Джулианом в Лондон к доктору, с ночи кошмара в Мэндерли. Тогда мы были на волосок от смертельной опасности, мы едва не потеряли друг друга. Мы познали счастье, слишком хорошо узнали цену произошедшего и не осмеливались рисковать, даже произнести какое-нибудь банальное сердитое слово. Когда люди проходят через то, что пережили мы, они больше не испытывают судьбу.

Я взяла его руку.

- Все скоро закончится, - сказала я. - Нам придется быть вежливыми с людьми, говорить нужные слова. Ради Джайлса. Ради Беатрис. А потом они уйдут.

- И мы тоже сможем уйти. Завтра рано утром. Или, может быть, даже ночью.

- Но, может... нам нужно остаться чуть дольше и поддержать Джайлса? День-другой. Он выглядит совсем убитым, бедняга, таким надломленным.

- У него есть Роджер.

Мы помолчали. Роджер. Сказать было нечего.

- У него множество друзей. У них всегда были друзья. Мы не поможем ему.

Я ничего не ответила, не возразила, не решилась сказать, что хочу остаться не из-за Джайлса, или Роджера, или Беатрис, а потому, что мы наконец-то здесь, дома, и сердце мое поет. Я ощутила себя вышедшей на свободу, рожденной заново, испытала сладостную тоску при виде осенних полей, деревьев, кустов, неба и солнечного сияния, даже при виде кружащихся, хлопающих крыльями черных ворон. Я чувствовала себя виноватой, мне было стыдно, что тем самым я как бы предала Максима, что я, его жена, совершаю акт неверности по отношению к нему, и поэтому я сознательно отвернулась от окна, чтобы не видеть то, что так люблю, и перевела взгляд на бледное, болезненного вида лицо Максима, на свою руку, сжимающую его, на черную кожу сиденья и на плечи шофера в черном плаще.

Мы замедлили движение, подъезжая к дому, нам видно было, как Роджер помогает отцу выйти из машины.

Максим сказал:

- Я не могу этого видеть. Не смогу вынести того, что они станут говорить и как будут на нас смотреть. Там был Джулиан. Ты его видела?

Я не видела.

- С двумя костылями. И еще Трединт и Картрайты.

- Это не страшно, Максим. Я поговорю со всеми сама, тебе только придется обменяться рукопожатиями. Кроме того, им захочется вспомнить о Беатрис. Никто не сможет говорить о другом.

- Им не надо говорить. Все будет написано на их лицах, и мне этого достаточно. Я буду знать, о чем они думают.