Читаем Миссис де Уинтер полностью

- Максим, конечно же, мы должны ехать. Ты наверняка это понимаешь. Как мы можем не приехать на похороны Беатрис?

Он был бледен как полотно, губы помертвели.

- Ты поезжай. Я не могу.

- Максим, ты должен.

Я подошла к окну, взяла его за руку, и мы прильнули друг к другу, именно в этот момент к нам пришло понимание того ужасного, что должно произойти. Мы когда-то заявили, что никогда не вернемся назад, - и вот сейчас должны вернуться. Что еще могло бы заставить нас это сделать? Мы не осмеливались заговорить о том, что все это означает, заговорить о грандиозности того, что должно с нами произойти; ничего, совершенно ничего не было сказано.

В конце концов мы легли спать, но оба не спали, и я знала, что не сможем заснуть. Мы слышали, как часы на городской башне били два, три, четыре часа.

Мы сбежали из Англии более десяти лет назад, и начало нашего бегства приходится на ночь пожара. Максим просто-напросто развернул машину и направил ее прочь от горящего Мэндерли, чтобы решительно порвать с прошлым и его призраками. Мы почти ничего с собой не взяли, у нас не было планов, мы не оставили никаких объяснений, хотя в конце концов прислали свой адрес. Я написала письмо Беатрис, после чего мы получили официальное письмо и юридические документы от Фрэнка Кроли из Лондона. Максим даже толком не читал их; едва взглянув на бумаги, он нацарапал свою подпись и сразу же отдал их мне, словно они тоже полыхали огнем. Я занималась всеми документами, которые иногда доходили до нас, в течение последующего года или чуть дольше, и это было время хрупкого покоя, пока начавшаяся война не заставила нас искать нового пристанища, а затем сменить и его, и вот наконец после войны мы приехали в эту страну, затем на этот курорт на озере, где снова обрели душевное равновесие, устроились, вернулись к нашему привычному, размеренному образу жизни, общаясь лишь друг с другом, не желая ни с кем вступать в контакты; и если с некоторых пор, как вспоминается мне теперь, я стала ощущать некое беспокойство, некое набежавшее облачко величиной с ладонь, я об этом не говорила Максиму и скорее отрезала бы себе язык, нежели сделала это.

В ту ночь я не могла спать не только из-за перевозбуждения, но и потому, что боялась кошмаров, боялась того, что во сне явятся ко мне те образы и лица, которые хотелось забыть навсегда. Однако вопреки моим страхам, когда я перед самой зарей впала в дрему, образы, представшие перед моими глазами, были спокойными и безмятежными, они оказались из тех мест, которые мы вместе посещали и любили: мне снилась голубая гладь Средиземноморья, лагуна в Венеции со шпилями соборов в жемчужном утреннем тумане, так что, проснувшись, я почувствовала себя спокойной и отдохнувшей и некоторое время молча лежала в темноте рядом с Максимом, желая, чтобы ему передалось мое настроение.

И еще сон принес мне странное возбуждение и радость. Тогда мне было стыдно за это. Сейчас я отношусь к этому совершенно спокойно.

Беатрис умерла. Мне было искренне жаль ее. Я любила ее и думаю, она так же любила меня. Через какое-то время, я знала, я буду плакать и тосковать по ней, испытывать боль и душевные страдания. И наверняка стану свидетельницей мучений Максима - не только по причине смерти Беатрис, но и потому, что это пролог к переменам.

Мы должны вернуться. И, находясь в номере гостиницы на берегу озера, я разрешила себе тайком, с сознанием своей вины, отдаться удивительным, радостным предчувствиям, хотя и смешанным с ужасом, ибо я не могла представить себе, как там все обернется, а самое главное - как переживет все это Максим и какие муки причинит ему наше возвращение.

Утром стало ясно, что перенести все это Максиму будет очень тяжело, однако он сразу же прибегнул к старому проверенному способу, отключаясь от многих вещей, скрывая свои муки за бесстрастной маской, действуя и двигаясь, как автомат, - способу, которым он овладел давно. Он почти ничего не говорил, если не считать обыденных банальных фраз, и, молчаливый, бледный, самоуглубленный, стоял у окна либо на балконе и смотрел в сад.