Меня потряс этот ответ, самодовольный вид, с которым П. Т., не моргнув, обрек на вечное проклятие целую беспомощную деревню африканцев. Он не потратил даже секунды на размышления над вопросом Нана, не придумал выход. Например, сказал бы, что Бог не занимается предположениями, – вполне разумный ответ на не совсем разумный вопрос. Готовность пастора участвовать в игре моего брата сама по себе была признаком того, что П. Т. видел в Боге своего рода приз, и лишь немногие из живущих его заслуживали. Как будто он хотел отправить в преисподнюю тех жителей деревни, как будто верил, что есть люди, для которых ад – заслуженная реальность.

А больше всего меня беспокоило ощущение, будто эти невольные грешники в глазах пастора очень напоминали нас с братом. Мне исполнилось семь, но дурой я не была. Я видела брошюры, в которых провозглашалась огромная потребность в миссионерах в других странах. Дети в этих брошюрах, их раздутые животы, жужжащие мухи вокруг глаз, их грязная одежда – все они были такими же темно-коричневыми, как и я. Я уже понимала, как продается образ бедности, вызывающий противоречивые импульсы помочь или отвернуться, но я также понимала, что бедность не имеет цвета кожи. Я видела в школе детей из трейлерного парка, как они мгновенно вскидываются, стоит лишь упомянуть их тесную обувь или чересчур большие штаны. Видела сгнившие сараи и фермерские дома в захолустье в нескольких минутах езды от моего города.

– Не дай бог, чтобы наша машина сломалась в этой грязной деревне, – молилась мама на чви всякий раз, как мы проезжали те места.

Она использовала слово akuraase, которым обозначила бы деревню в Гане, но я уже привыкла воспринимать Америку как нечто возвышенное по сравнению с остальным миром, и поэтому считала, что деревню в Алабаме нельзя называть так же, как ганское захолустье. Спустя годы после выходки П. Т. я начала понимать нелепость этой идеи, идеи особой и правильной американской бедности, ниже которой лежит подлый, нечеловеческий третий мир. Именно вера в эту нечеловечность делала плакаты и рекламные ролики такими эффективными, ничем не отличающимися от рекламы приютов для животных, а людей в этих рекламных роликах – ничем не лучше собак. Необдуманный ответ П. Т., несомненно, был просто небрежной мыслью человека, который не привык слишком глубоко задумываться, почему твердо держится своей веры, но для меня в тот день его слова запустили в движение именно такую цепочку размышлений.

П. Т. продолжил свою проповедь, старательно избегая смотреть на моего брата, а тот сидел в другом конце комнаты с мрачным видом. И в дальнейшем службы почти не посещал.

Глава 20

Базз говорит, что христианство – это культ, просто зародился так давно, что люди тогда про культы не знали. Говорит, что мы теперь умнее, чем были тогда. Это правда?

Дорогой Боже!

Ты не мог бы показать мне, что существуешь?

Глава 21

В моей квартире пахло маслом, перцем, рисом и бананами. Я поставила сумку в прихожей и бросилась на кухню, чтобы увидеть картину, столь же знакомую мне, как мое собственное тело: моя мать готовит.

– Ты встала, – восторженно-придушенно произнесла я и тут же пожалела, что открыла рот.

Мне не хотелось ее пугать. Я видела фильм, где загнанные в угол черные мамбы наносили удар, а потом ускользали быстрее мысли. Способна ли моя мама на такое же?

– У тебя нет яиц. Нет молока. Нет муки. Чем ты питаешься? – спросила она.

На ней был халат, который мама, должно быть, нашла в одном из моих ящиков. Ее левая грудь, сдувшаяся от потери веса и сморщенная от возраста, проглядывала сквозь тонкую ткань. Когда мы были детьми, мамина склонность к наготе бесконечно смущала нас с братом. Сейчас же я была настолько счастлива видеть мать, что не обращала на это внимания.

– Я практически не готовлю, – призналась я.

Она цыкнула на меня и продолжила нарезать бананы, солить рисовый джолоф, этакий нигерийский плов. Я слышала шипение масла, и его запаха оказалось достаточно, чтобы у меня потекли слюнки.

– Раз уж торчишь на кухне, помогай, хоть будешь знать, как это все готовить. Сможешь нормально питаться.

Я затаила дыхание и сосчитала до трех, чтобы не ответить какой-нибудь колкостью.

– Ты живешь со мной. Теперь я смогу научиться.

Она фыркнула. Значит, вот как все будет? Мать склонилась над горшком, схватила горсть бананов и бросила их в масло, поднеся к нему руку почти вплотную, а когда отвела, я увидела блестящие пятнышки в тех местах, где на кожу попали раскаленные брызги. Мама вытерла пятна указательным пальцем, смочив тот языком. Сколько раз она так обжигалась? Должно быть, привыкла.

– Помнишь, как ты смазывала ногу Нана горячим маслом? – спросила я со своего места у стойки.