Читаем Мир неземной полностью

Мне хотелось встать и помочь, но я боялась, что мать станет смеяться надо мной или, еще хуже, раскритикует каждое мое движение. Я и правда все детство избегала кухни, но даже сейчас, всякий раз, готовя пищу, слышу мамин голос, твердящий: «Убирай за собой, убирай за собой».

– О чем ты?

– Не помнишь? У нас дома была вечеринка, и ты смазала…

Мать резко повернулась ко мне лицом. В руке она держала сетчатый фильтр, занеся его высоко в воздух, точно молоток, готовая обрушить его на меня в любой момент. Я увидела панику на ее лице, панику, которая перекрыла пустоту, что царила там с тех пор, как мама приехала.

– Я никогда этого не делала, – заявила она. – Никогда, никогда.

Я хотела поспорить, но посмотрела ей в глаза и мгновенно осознала, что допустила ошибку. Не ту, что вспомнила о былом под влиянием запаха масла, а ту, что напомнила об этом маме.

– Прости. Наверное, я что-то напутала, – сказала я, и она опустила фильтр.

~

Моя мать редко устраивала вечеринки, а если уж собиралась, то готовилась к событию всю неделю, с таким рвением бросаясь в уборку/готовку, словно мы принимали королевских особ. В Алабаме жила горстка ганцев, которые вместе составляли Ассоциацию Ганы, и многим из них приходилось ехать более двух часов, чтобы явиться на какое-либо собрание. Моя мать, никогда не любившая вечеринок, ходила на них только в том случае, если поездка занимала меньше часа, и сама принимала гостей, только если у нее выпадало четыре выходных подряд – достаточно редкое явление, поэтому гости у нас были только дважды.

Она купила новое платье мне и новые брюки Нана. Утром мама выгладила их, а затем разложила на наших кроватях, пригрозив убить нас, если мы хотя бы посмотрим на обновки, прежде чем настанет время в них залезть, а затем провела остаток дня на кухне. К тому времени, когда прибыли первые гости, дом практически сверкал и благоухал ароматами Ганы.

Большинство ганцев впервые увидели нас после отъезда Чин Чина, и мы с Нана, уже ставшие изгоями для нашей молчаливой матери, боялись вечеринки, косых взглядов, бестактных советов взрослых, дразнилок других детей.

– Посидим пять минут и скажемся больными, – прошептал брат, улыбаясь тете, что пахла детской присыпкой.

– Она поймет, что мы врем, – ответила я, вспомнив, какой масштабный допрос учинила нам мать, выясняя, кто же украл «Мальту» из глубин ее шкафа.

До этого не дошло. К тому времени, как появились другие дети, мы с Нана уже наслаждались вечеринкой. Моя мама сделала бофрот, шарики из жареного теста, и вскоре вся ребятня была вовлечена в боевые действия. Мы не очень определились с правилами, но в целом суть игры заключалась в том, что, если в тебя попадает бофрот, ты вылетаешь из игры.

Нана, как всегда, был опытным игроком. Он быстро двигался, метко целился и особенно хорошо умел прятаться. Все мы знали, что, если взрослые поймают нас за игрой с пищей, и игра, и наша жизнь обязательно закончится. Я знала, что мне не хватит скорости убежать от брата, поэтому спряталась за кушеткой со своей грудой бофротов, прислушиваясь к разочарованным вздохам и хихиканью других детей, которые поочередно выбывали из игры. Этот диван, единственный диван, который я когда-либо знала, был таким старым, таким уродливым, что медленно разваливался на месте. Швы на одной из подушек лопнули, и набивка, точно внутренности, высунулась наружу. К левому подлокотнику была прибита резная деревянная деталь, но время от времени она отваливалась, гвозди торчали, и Нана, матери или мне приходилось приставлять ее обратно. В тот день я, должно быть, задела деревяшку, когда залезала за диван, потому что вскоре услышала крик брата. Я выбралась из-за кушетки и увидела прибитый к его ступне деревянный брусок.

Все дяди и тети тут же явились на крик. Мать едва смогла протиснуться сквозь толпу, где каждый предлагал свое решение проблемы. Я быстро съела свои бофроты, избавляясь от улик своей причастности, пока взрослые говорили все громче и громче. Наконец мама добралась до Нана. Она усадила его на коварную кушетку и без лишних церемоний выдернула кусок дерева с гвоздем и всем остальным из ступни брата, оставив идеально круглую кровоточащую дыру.

– Столбняк, сестра моя, – напомнила одна из тетушек.

– Верно, он может подхватить столбняк. Нельзя рисковать.

Все принялись обсуждать профилактику столбняка, и гвалт возобновился. Мы с Нана закатили глаза, ожидая, когда же взрослые перестанут кривляться, заклеят рану пластырем и дело с концом. Но было что-то в их разговоре, в том, как они делились воспоминаниями о Гане, своем прежнем доме. Как будто люди заводились от перечислений народных средств, доказывали друг другу, что не растеряли свое наследство.

Мать подхватила брата на руки и отнесла на кухню, и вся компания последовала за ней. Она поставила на плиту кастрюлю с маслом и обмакнула в него серебряную ложку. Нана кричал, взрослые подбадривали маму, а дети со страхом смотрели на нее. Наконец она прикоснулась смазанной горячим маслом ложкой к отверстию в ноге брата.