Читаем Метеоры полностью

Касабланка. В Африке мне дышится легче. Я повторяю мусульманскую поговорку: женщины — для семьи, мальчики — для удовольствия, дыни — для радости. Гетеросексуальность здесь не носит того принудительного характера, которую монополия придала ей в христианских странах. Мусульманин знает, что есть женщины и есть мальчики и что добиваться от них можно только того, чем их одарила природа. Христианин, воспитанный путем особой дрессировки, с детства в заветах гетеросексуализма, напротив, сводит все свои желания к женщине, и в то же время относится к ней как к заменителю мальчиков.

Здесь легче дышится. Неужели потому, что я в арабской стране? Так хочется обмануть себя, создать ложную иллюзию. Зачем отрицать? Книга жизни почти окончена. Унылые годы спекуляции и черного рынка, наступившие после смерти Дани и потери Сэма, опустошили мою душу. Моя жизненная сила должна была истощиться до предела, чтобы я научился ее измерять. Я определяю мою активность по тому факту, что почти не желаю мальчиков. По мне, любить жизнь означает любить мальчиков. Вот уже два года — нельзя этого отрицать — я люблю их гораздо меньше. Мне не надо опрашивать друзей или глядеться в зеркало, чтобы понять, что мое пламя, отличавшее меня от гетеросексуалов, колеблется, тлеет под углями и что мне грозит превратиться в такого же, как они, — серого, мрачного, угасшего.

Вместе с этим я разлюбил и мусор. В детстве, в юности я плыл по течению, блуждал в изгнании, куда бы я ни направлялся. Я был, как говорят в полиции, — без очага и определенного места жительства. Дарованное судьбой наследство Постава наделило меня королевством: белые равнины Эскобиля, посеребренные холмы Мирамаса, серая земля Роана, черный холм Айн-Джаба и другие территории, избегаемые приличными людьми, поверхностные, если даже уходят в глубины, составленные из множества обволакивающих, заглатывающих оболочек.

И вот эти привилегированные места меня больше не привлекают! Разумеется, завтра — или послезавтра — я буду инспектировать Айн-Джаб. Но без чувства, без увлечения.

И все же вчера, почувствовав под ногами подрагивающий трап «Сирокко», привезшего меня из Марселя, увидев на молу кишение людей в джеллабах,[8] вдыхая на старых улочках арабской части города предательский запах гашиша, я вздрогнул от радости, и волна жизни наполнила мой костяк. Горячее прикосновение страны любви? Скорее — известная ремиссия, разновидность блаженства, приходящего в последний час и заставляющего верить близких умирающего в его выздоровление, не зная, что это — самое неизбежное из проклятий. В конце концов, разве это имеет значение? По крайней мере, я, может быть, буду так счастлив, что умру красиво, в хорошей форме, бодрый, легкий, гибкий, с «Флереттой» в руке. Большего я и не прошу.

* * *

Анальная гигиена арабов. Мусульмано-анальная цивилизация. Араб, идущий опорожниться, берет с собой не бумагу, а старую консервную банку с водой. Его определенно шокирует грубость и неэффективность европейских подтирок. Превосходство устной цивилизации над письменной. Запад настолько привязан к бумаге всякого рода, что снабжает ею даже зад.

Омыть анус после испражнения — одно из редких утешений бытия. Цветок с измятыми лепестками, чувствительный, подобно морскому анемону, актинии — маленькому полипу, признательно и эйфорически разжимающему и радостно сжимающему под лаской волны склизкий венчик, окруженный тонким кружевом голубоватых нитей…

На крыльях счастья я направляюсь к пляжу, где рычит солнце и сияет океан. Привет, соленые и розовые божества! Это забытье, эта нежная радость ко всему, эта сладостная и меланхолическая притягательность каждой вещи. Может быть, это милости, посланные мне смертью? Они, танцуя, тянут меня к ней. Я всегда подозревал, что рождение — ужасный брутальный шок, смерть, напротив, должна быть мелодичным и моцартианским отплытием на остров Киферу.

* * *

Вдруг я наткнулся на странное встревожившее меня шествие. Два огромных усатых и толстобрюхих полицейских, перетянутых ремнями и портупеями, держа у животов, как пенис, тугие и твердые дубинки, вели группу бледных хулиганов, подростков, наделенных дикарской красотой. Чтобы с ними справиться, полицейские надели на них наручники. Но наручники невидимые, воображаемые, и подростки послушно скрестили свои маленькие грязные руки на задницах или на причинном месте. Среди этих последних я отметил одного, выше других, — меня пронзил его волчий взгляд, брошенный сквозь гриву волос, струившихся по его костлявому лицу. Одновременно его руки сделали легкий непристойный жест, явно адресованный мне. Полицейские жестоко обращались с ними, но подростки не могли уклониться, им мешали воображаемые наручники.

* * *