Как только наш союз стал теснее, мы стали задумываться над тем, что он стал уязвимее. В этом была виновата юность, юность близнецов: мы стали единственными владельцами нашего братства, и только в нашей власти было укрепить или разбить его.

Приостановка работ в мастерских, возвращение в семьи некоторых сирот из Святой Бригитты, внезапная старость Эдуарда, потерявшего всякий интерес к жизни, — все эти последствия депортации Марии-Барбары и шестнадцати жителей Звенящих Камней совпали с созреванием нашей близнецовой клетки. Я уже говорил, что мы никогда не играли ни с куклами, ни с мишками. В это время у нас — повзрослевших — другой предмет стал фетишем, в эту степень его возвел Жан, это была игра в Беп. Речь идет о целлулоидной сфере, наполовину заполненной водой. На поверхности жидкости плавали и сталкивались две маленькие утки с зелеными шейками. На первый взгляд эти утки были абсолютно одинаковыми, но мы научились их различать по микроскопическим признакам, и у каждого была своя. Испепеленные Звенящие Камни погибали, а близнецовый шар с плавающими в нем уткой-Жаном и уткой-Полем закрывался для всего постороннего мира тем плотнее, чем мрачнее этот мир становился.

Увы, Жан-кардашник не замедлил испортить игру в Бепа и предать близнецовую солидарность.

* * *

Эдуард стал тенью самого себя. Фабрика под руководством Леплорека приходила в упадок, а в Кассине царствовала Мелина. Мы узнали, что наших депортированных вывезли из Франции. Война ужесточалась. Немецкие города были перепаханы бомбами. Сапоги оккупантов топтали нашу страну. Об узниках — никаких вестей, только непроизносимое название места, где они содержались: Бухенвальд.

Случайно оказавшись в Ренне, Эдуард навестил своего бывшего преподавателя немецкого в Фаворском лицее, где он учился.

— Мы вместе искали на очень подробной карте Германии, но не нашли такого города, — рассказывал он, вернувшись. — Кажется, это означает Буковый лес. Это успокаивает, правда? Может быть, их заставляют валить лес? Не представляю Марию-Барбару с топором…

В следующем году произошел странный эпизод, который так и остался необъяснимым. Однажды утром Эдуард собрал нас всех в большом зале. Он ничего не стал произносить. Вкус к этому он утратил с того проклятого дня. Но он обнял нас с особенным чувством, и мы заметили, что под пальто на нем была трехцветная перевязь мэрии нашей коммуны. Он отправился в Динан. Вечером он вернулся еще более подавленным и разочарованным, чем когда-либо. Опять же, я могу только делать предположения о цели этой загадочной и торжественной поездки. Но мне известно, что через два дня группа новых «террористов» — тогда так называли повстанцев — была расстреляна в Динане. Повсюду развесили объявления с их именами и фотографиями, с текстом приговора, подписанного полковником, командующим этим районом. Самый молодой из них — ему было восемнадцать лет — происходил из сосед ней деревни, и, очень возможно, что Эдуард знал его семью. Я не думаю, что как бы ни была велика его наивность, он поехал в Динан за тем, чтобы просить пощады для этого ребенка. По некоторым сведениям, подтвержденным его торжественным прощанием в тот день, он ездил, чтобы попросить иной милости у полковника динанской комендатуры: он хотел занять место юного повстанца перед расстрельным взводом. Разумеется, ему просто рассмеялись в лицо. Великолепная смерть, которой он добивался, не имела никакой выгоды для оккупационных войск, разве еще больше опозорила бы их. Его прогнали, и он никогда не рассказывал об этом ни одной живой душе. Бедный Эдуард! Он был обречен видеть, как вокруг погибают юные и любимые, а самому брести своей дорогой к болезненной деградации и старческой немощи, к смерти в своей постели.

Освобождение пришло к нам в 1944 году, но следующий год не принес хороших новостей. Из шестнадцати депортированных только десять после пребывания в больницах, где пытались восстановить здоровье, вернулись в Звенящие Камни. Тем не менее трое из них умерли, не дожив до осени. Но никто из них не мог — или не хотел — сообщить новости о Марии-Барбаре. Эдуард изо всех сил старался узнать хоть что-нибудь. Он изготовил планшетку с двумя ее портретами и датой ареста и прошел с нею, повесив на шею этот скорбный плакат, все центры депортации в Германии, Швейцарии, Швеции и Франции. Этот крестный путь, длившийся шесть месяцев, оказался совершенно напрасным.

В ноябре 1947 года он совершил поездку в Касабланку, чтобы распорядиться продажей какого-то имущества, принадлежавшего Поставу, старшему из братьев Сюрен. Мы воспользовались правом сопровождать его в этом путешествии, которое совпало со смертью нашего дяди Александра, убитого в портовых доках марокканцами.

Сам Эдуард, почти ослепнув, умер в мае 1948 года.

ГЛАВА XIII

Смерть охотника

Александр