Читаем Меншиков полностью

В девятом часу утра начался решающий этап битвы. Реляция описывает его так: «И как войско наше, таковым образом в ордер-баталии (боевой порядок. – Н.П.) установясь, на неприятеля пошло, и тогда о 9-м часу пред полуднем атака и жестокий огонь с обоих сторон начался, которая атака от наших войск с такою храбростью учинена, что вся неприятельская армия по получасовом бою с малым уроном наших войск (еже при том наивяще удивительно), как кавалерия, так и инфантерия, весьма опровергнута, так что швецкая инфантерия ни единожды потом не остановилась, но без остановки от наших шпагами, багинетами и пиками колота».

Посмотрим на ход сражения глазами тех, кто находился в шведском лагере: «Пока длилось сражение, мы слышали такую сильную ружейную пальбу и грохот пушек, какой нельзя было представить, если бы не слышали его собственными ушами». Ядро разнесло одну из жердей носилок короля. Его пересадили на лошадь, которая тут же была убита, затем на вторую, наконец, – третью. С большим трудом его вывели из опасной местности, «со всех сторон окруженный неприятелем», король чутьчуть не попал в плен.[166] В обозе ему полтора часа перевязывали рану, открывшуюся в результате многократных падений.

Любопытно свидетельство другого участника сражения, лейтенанта Вейе. Его перу принадлежат наполненные сарказмом слова о поведении мазепинцев в часы Полтавской баталии: «Что касается до казаков гетмана Мазепы, то я не думаю, чтобы из них полегло за все время боя более, нежели трое, ибо пока мы сражались, они находились в тылу, а когда довелось бежать, то они оказались далеко впереди. Но они, – продолжает Вейе, – оказали нам одну услугу, а именно – показали путь к обозу».[167]

Судьба генеральной баталии была решена. Поле под валами Полтавы было усеяно вражескими трупами – все, кто оказался в живых и не попал в плен к Меншикову, искали спасения в бегстве. Позже на поле брани насчитали свыше восьми тысяч убитых шведов.

Полтавская победа принесла царю несколько приятных неожиданностей: неожиданным был сокрушительный разгром неприятельских войск; неожиданными были малые потери русских; наконец, неожиданным было участие в сражении лишь трети русской армии, сосредоточенной у стен Полтавы. Все эти неожиданности на несколько часов парализовали энергию Петра, перенесшего накануне огромную нервную нагрузку. Полтора месяца спустя после сражения царь писал Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину: «Я от полтавской игрушки с лишком две недели был болен, но ныне, слава Богу, оздравел и позафтрее поеду в Польшу».[168] В итоге преследование в панике бежавших шведов началось не спустя несколько часов, требовавшихся для того, чтобы привести конницу в боевой порядок после сражения, а лишь к вечеру; только тогда в погоню были отправлены драгуны князя М. М. Голицына и генерала Боура. Позже преследователей возглавил Меншиков.

Деталей того, как протекало преследование, русские источники не сообщают. Имеются лишь два документа, исходивших от Меншикова. Оба они крайне близки по содержанию и крайне скупо отразили происшедшее.

29 июня Александр Данилович извещал супругу: «О себе доношу, что сего часу прибыли мы с кавалериею в Кобыляк в добром здоровье и речку Кобылячку переправливаемся, где от неприятеля с нашими была и стрельба небольшая – не хотели наших перепустить. Однако же мы, за Божией помощию, чюд не все перебрались и как перебралися, то, з Божию помощию, следовать будем, чтоб не перепустить их за Днепр».

Донесение царю, отправленное одновременно, в 8 утра, дословно повторяет письмо к Дарье Михайловне, но содержит одну дополнительную фразу: «Король ныне почевал в Кобыляке и ис Кобыляка пошел и спрашивал разных дорог за Днепр».[169]

Из текстов явствует, что шведы бежали без оглядки, показывая преследователям спины. Единственный раз они отважились повернуться к ним лицом, пытаясь воспрепятствовать их переправе через речку Кобылячку, но робкое сопротивление тут же было сломлено.

29 июня шведы и мазепинцы достигли Переволочны – местечка у впадения Ворсклы в Днепр. Лихорадочные поиски средств переправы не увенчались успехом: они были заблаговременно уничтожены, а рядом не оказалось ни леса, ни кустарников, пригодных для сооружения плотов либо парома. Разобрали старую церковь, но бревна разнесло быстрым течением Днепра.

Безысходность положения шведской армии понимали все, кроме короля, к которому вернулась его прежняя самонадеянность. «Пусть только увидят меня солдаты верхом на лошади, – хвастливо заявил он, – станут они сражаться так же храбро, как и прежде».

«Нет, ваше величество, – возразил Гилленкрок, – если неприятель явится, то многие наши солдаты или положат оружие, или бросятся в воду, чтобы спасти свою честь».[170]