Читаем Меншиков полностью

«И понеже, по-видимому, явный их во всем отказ и обман, того ради ваше величество не изволите ль повелеть для предупреждения тех их факций, не допуская до совершенного действа, генералу Бону с командою или нескольким полкам, когда прибудут к Риге, вступить в Курляндию, то надеюсь, что все курлянчики иного мнения воспримут и будут то дело производить к лутчей пользе интересов вашего величества. Буде же обходитца с ними ласково, то не надеюсь от того их замышленного дела отвратить».[350]

В Петербурге чрезмерная настырность князя вызвала поначалу настороженное, а затем и резко отрицательное отношение.

Уже в указе 11 июля проскальзывает явное недоверие к действиям Меншикова.

«Но что надлежит до того, что вы их принудили держать новый ландстаг, дабы учинить избрание вновь по предложению князя Василия Лукича, то мы не знаем, будет ли то к пользе к нашим интересам и к нашим намерениям, понеже мы избрание графа Морица наипаче тем опорочили, что оное учинено противно правам Речи Посполитой».

Но столь же будет «противно правам Речи Посполитой» приемлемый для России герцог, ибо кандидатура его не была согласована с поляками, а курляндские чины не перестанут заявлять о том, что избрание производилось по принуждению. Указ выражал опасение, чтобы «ссоры с королем и Речью Посполитой вдруг не учинить».

Недоверие к Меншикову выражалось в том, что отныне он должен был принимать решения только после обсуждения вопроса с В. Л. Долгоруким – «с общего с ним согласия».

Указ Меншикову 11 июля был недобрым предвестником. Вслед за ним последовал отзыв светлейшего из Риги в Петербург под благовидным предлогом: в столице, дескать, нуждались в его советах по поводу «некоторых новых и важных дел». Хлопоты о судьбах герцогской короны Меншиков вручил Долгорукому, но и тому долго заниматься ими не довелось – 19 июля именным указом ему тоже следовало выехать из Митавы. Поскольку курляндцы «и доныне, – сказано в указе, – в вызывании сейму зело стоят упорно, объявляя, что то будет их правам противно, того для вам долго там быть незачем, но получа сие, не мешкав, поспешайте к нам».[351]

Итак, два главных действующих лица в курляндской эпопее были отозваны именными указами. А какова была судьба третьего лица, причастного к делу, – П. М. Бестужева?

После приезда в Митаву Долгорукого имя Бестужева перестает фигурировать в официальной переписке: не без того, что его заслонил собой влиятельный и стоявший на более высокой ступени служебной иерархии В. Л. Долгорукий. Но главная причина, почему Бестужева отстранили от дел, была в неудовольствии князя.

Поначалу отношения между Бестужевым и Меншиковым были доброжелательными. Во всяком случае письма Бестужева к Меншикову свидетельствуют о постоянной готовности Петра Михайловича оказывать разного рода услуги светлейшему: то он взыскивал с курляндской шляхты деньги, одолженные у Меншикова, то посылал светлейшему в подарок платки, то извещал его о модах и одежде, то подыскивал модного портного, который бы согласился приехать в Петербург, чтобы обслуживать княжескую семью. В одном из писем Бестужев клялся Меншикову в верности и признательности не только за себя, но и за своих детей и убеждал его, что «акроме высочайше милостивой вашей высококняжеской светлости протекции на свете себе нигде не имею и другого инде не ищу». Правда, в письмах 1723–1724 годов личные мотивы исчезли, и письма Бестужева стали сугубо служебного характера. После двухлетнего охлаждения отношения вновь наладились, и Бестужев в мае 1725 года просил князя принять какой-то «малой презент».[352]

Прошлое во взаимоотношениях Бестужева и Меншикова, как видим, хотя и не было совершенно безоблачным, но не дает оснований говорить о закоренелой неприязни, ни явной, ни скрытой. И вдруг над головой Бестужева разразилась гроза – по настоянию Меншикова его срочно вызвали в Петербург для следствия. Князь в письме к Долгорукому потребовал, чтобы тот выпроводил Бестужева из Митавы в течение двух дней после получения письма, «хотя б оный был, как ваше сиятельство объявляете, весьма болен».[353]

Чем не угодил Бестужев полудержавному властелину?

Смысл предъявленных Бестужеву обвинений сводился к тому, что он не только не противодействовал поползновениям Морица на герцогскую корону, но даже потакал его притязаниям. В то же время он не радел об интересах Меншикова. Его обвиняли в том, что он мало противодействовал созыву элекционного сейма. Среди «курлянчиков», полагал Меншиков, были лица, считавшие его созыв противозаконным, но Бестужев, вместо того чтобы поддержать их возражения, присоединился к тем, кто домогался созыва сейма и избрания Морица. Другое прегрешение резидента состояло в том, что он поддержал требование сторонников Морица, чтобы в честь его избрания был отслужен молебен. Когда суперинтендант возразил канцлеру Кайзерлингу, что молиться за Морица еще рано, то последний будто бы ответил: «Сего часу у меня был Бестужев, который сие хочет, чего для исполнить надлежит».