Читаем Маскарад (СИ) полностью

Чжонхён глубоко погружается в него, он лезет к нему под кожу, он раздирает его изнутри. Он тихо шепчет что-то, томно стонет ему на ухо. Спасти. Отпустить. А потом вызверяется, рычит, рвет его на части, кусает его потрескавшиеся губы и все вновь повторяется. В одной и той же последовательности, которую при всех стараниях ему не удается запомнить. Все смывает эта волна, огромным языком слизывающая линии с поверхности, оставляя ее сиять чистотой и невинностью. Но ненадолго.

Поначалу он не до конца поверил словам Чжонхёна, приняв их за очередную скабрезную шутку, коими тот раскидывался слишком щедро — особенно по его адресу. Очнулся он, только оказавшись прижатым к стене в смутно знакомой комнате в незнакомом доме. Сперва он боролся, пытался вырваться, но драка, больше походившая на склоку без причины, только сильнее распалила противника.

Чжонхён бросил его на кровать, навалился сверху и влепил пару болезненных пощечин, когда Ки продолжил свое сопротивление. В ответ Ки пару раз со всей дури заехал ему кулаком по лицу и разбил его красивые губы, все еще кривящиеся в странной улыбке. Чжонхён слегка опешил, очевидно, не ожидав, что юноша вновь переведет его маленькую игру на такой уровень, и чуть отстранился.

А Ки испугался не на шутку, прочитав в черных глазах очень нехорошие мысли. Зарядив кулаком по лицу Чжонхёна, он питал весьма слабую надежду, что тот поймет его категоричный отказ. И тот понял. Вот только вовсе не то, о чем ему неудачно попытался рассказать Ки. Он понял правду, выискал ее на дне его карих глаз, разрушил все отговорки и вытащил его желание наружу.

Тоненькая струйка крови потекла из раны, поползла по рассеченной губе Чжонхёна темной змейкой. Ки точно в замедленной съемке наблюдал, как она собирается в середине его нижней губы, тяжелеет на глазах, набухает алым, а потом, наконец, эта алая капля все с той же мучительной медлительностью срывается. Юноша моргнул, когда она упала прямо в середину его собственной нижней губы и тут же скатилась в рот. Он невольно слизал остатки, уже глядя на Чжонхёна.

Почему-то его кровь показалась ему сладкой, а не соленой, как ожидалось. Она несла с собой тепло чужого тела и металлический привкус, в любом другом случае показавшийся бы ему тошнотворным, но не в случае Чжонхёна. Ки не стал гадать над этой загадкой. Ему понравилось.

У Чжонхёна сладкая кровь? Ну и Бог с ней. То есть, Дьявол.

Вместо этого он просто обнял Чжонхёна за шею, когда тот, откинув осторожность в сторону, прижался к его губам. Ки впустил его язык себе в рот, жадно собрал с него всю сладость металлического привкуса, почти слыша торжествующее мурлыканье чудовища, заворочавшегося где-то внутри. Поддавшись его чувственности, юноша потерся о молодого человека ластящимся зверем.

Но Ки был бы не Ки, если бы не сделал последнюю попытку рвануть в сторону относительной безопасности. Он обязан перепробовать все способы спастись, до того как порвется последняя ниточка и окончательное опьянение потянет его на дно. Прикрываясь этими мотивами, юноша укусил молодого человека, да так сильно, что тот, тихо вскрикнув, вновь в удивлении отпрянул и в очередной раз получил кулаком по лицу.

Ну, а Чжонхён не был бы Чжонхёном, если бы не обернул этот поступок в свою пользу, предварительно проехавшись ладонью несколько дополнительных раз по нежной щеке упрямого юноши.

Ки потер место безжалостного удара пораненной рукой, дыша часто и сверкая злым взглядом, но не продолжая драку. Щека болела так, словно ее облили кислотой или кипятком, к примеру.

— Кровожадный Бомми, — плутовато ухмыльнулся Чжонхён, ощутив его возбуждение. — Так бы и сказал сразу, что тебя заводят побои. Это и мне нравится куда как больше ванили. Но на сегодня хватит.

— Слопай хрен собачий.

— Твой слопаю, а собачьим пусть другие лакомятся.

Он вытянул ремень из собственных брюк и, стянув его вокруг запястий оставившего сопротивление юноши, каким-то образом сумел привязать того за руки к изголовью кровати.

— На всякий случай, — шепнул он ему в губы, прежде чем вновь прижаться к ним в мягком и в буквальном смысле сладком поцелуе.

Вот так удары по инициативе Чжонхёна — да-да, именно его, а не Ки, — перешли в чувственные поцелуи, за поцелуями последовал всепоглощающий жар, и Кибом сдался. Вернее, он милостиво уступил, отложив собственную победу на неопределенное время.

Теперь у него жжет в чреве, и цепочка, выходящая из него, пылает золотом, горит все ярче и ярче. Две другие — очень хрупкие, — наоборот тускнеют, слабеют, истончаются. Рука на его животе безжалостно вцепилась в них острыми когтями и тянет наружу. Сколь громко бы он ни кричал от боли, однажды она добьется своего и вырвет их с корнем.