Есть другая группа людей, к которой мы примыкаем, вооружившись терпением, садясь за развлекательный труд, поскольку участвуем в игре с большими ожиданиями и чувствами. Представители её видят, что воображение должно создавать сцены, отличающиеся от прежних толп, скапливающихся вокруг таможенного прилавка, и от тех же самых прежних блюд на пансионном столе, и от характеров, отличающихся от характеров тех же самых старых знакомых, с которыми они встречаются, идя тем же самым прежним путём каждый день по той же прежней улице. И как в реальной жизни правила приличия не позволяют людям выходить из себя с той же несдержанностью, что разрешена на сцене, так и в беллетристике они стараются не столько ради большего развлечения, но, в основе своей, даже ради большей реальности, которую может показать сама реальная жизнь. Поэтому хоть они и желают новизны, но они хотят также и естественности, но естественности свободной, взбодрённой, преобразованной действительностью. При этом образе мыслей люди в беллетристике подобны людям на сцене, которые должны одеваться так, как никто в точности не одевается, говорить так, как никто в точности не говорит, поступать так, как никто в точности не поступает. С беллетристикой как с религией: она должна представлять другой мир – и всё-таки тот же самый, с которым мы чувствуем связь.

Если затем что-то прощается действующему из лучших побуждений персонажу, то, конечно, можно немногое простить тому писателю, который во всех своих сценах не ищет ему помощников, поскольку в его понимании подразумевается желание быть более снисходительным к любителям развлечений, перед которыми никогда не появится арлекин в слишком пёстром пальто и не совершит слишком фантастические прыжки.

Ещё одно слово. Хотя все знают, насколько бесполезно бывает во всех случаях само доказательство, не берите в голову, что убеждённый им слушатель никогда не оказывается в заблуждении; всё же для человека весьма ценно видимое ему одобрение для того, чтобы успокоиться, хотя воображаемое осуждение, не относящееся к работе воображения, штука весомая. Упоминание об этой слабости объясняет, почему такие читатели могут решить, что они чувствуют некую гармонию между неистовым весельем наполненного цинизмом космополита и сдержанным добродушием собутыльника, и затем переносит в ту главу, где есть некое подобие этому очевидному несоответствию в другом характере; и потому на общих принципах автор скромно попытается принести извинения за это в будущем.

Глава XXXIV,

в которой космополит рассказывает историю безумного месье

Шарлемон был молодым коммерсантом французского происхождения, жившим в Сент-Луисе, – человек недюжинного ума и обладавший той чистой и очаровывающей добротой, что редко встречается в совершенстве, кроме как в юных бакалаврах, имеющих время от времени примечательный элегантный наплевательский и остроумный вид. Конечно, им все восхищались и любили, как только люди умеют любить немногих. Но в возрасте двадцати девяти лет он изменился. Как человек, чьи волосы становятся седыми за ночь, Шарлемон за день превратился из человека приветливого в угрюмую личность. Своих знакомых он встречал без приветствия, своих близких друзей – нарочито вызывающе и со свирепым видом полностью игнорировал.

Кто-то, задетый таким поведением, сразу вознегодовал бы от этого со словами презрения, в то время как другой, потрясённый изменением и беспокоясь о друге, великодушно пропуская оскорбления, попросил сказать, что явилось тайной причиной внезапной беды. Но в негодовании от этого участия Шарлемон уклонялся.

Вскоре, ко всеобщему удивлению, коммерсант Шарлемон дал объявление в официальной газете, где сообщалось, что в этот самый день он уходит из города, но прежде передаёт всю свою собственность в руки своих ответственных представителей для погашения долгов перед кредиторами.

Куда он исчез, никто не знал. Уже после, не услышав ничего о нём, предположили, что он, должно быть, покончил с собой, – предположение, несомненно, было порождено памятью о переменах, случившихся за несколько месяцев до его банкротства, – переменах, приписанных внезапному расстройству ума из-за финансовых проблем.

Прошли годы. Стояла весенняя пора, и вот в одно светлое утро Шарлемон оказался бездельничающим в кафе в Сент-Луисе – весёлый, вежливый, радушный, общительный и одетый весьма дорого и элегантно. Он не только был живой, он снова был самим собой. При встрече со старыми знакомыми он первым подходил к ним, и так, что было невозможно не встретить его на полпути. Другим старым друзьям, кто не встретился ему случайно, он лично или послал, или оставил свои визитные карточки и поздравления, а ещё нескольким отправил в подарок дичь или корзины с вином.