Читаем Машина различий полностью

– А может, просто плохие снимки? Эти самые уголовники, они же чего только ни вытворяют перед полицейским фотографом – и щеки надувают, и вату в нос засовывают, и все, что угодно. Он должен быть здесь, точно должен.

– Не думаю. А есть еще какие-нибудь варианты?

Тобиас сел и сокрушенно покачал головой:

– Это все, что у нас имеется, сэр. Если только вы не измените описание.

– А не мог ли кто-нибудь убрать его портрет?

– Это было бы искажение официальных данных, сэр. – Тобиас был потрясен. – Уголовное преступление, караемое депортацией в колонии или каторгой. Да разве ж кто на такое пойдет?

Повисло напряженное молчание.

– А все-таки? – подстегнул его Мэллори.

– Ну, данные, сэр, – это святая святых, ради них нас здесь и держат. Но есть некоторые высокопоставленные чиновники, не из нашего бюро, – лица, заботящиеся о конфиденциальной безопасности государства. Да вы понимаете, о ком я.

– Нет, – качнул головой Мэллори, – не понимаю.

– Очень немногие джентльмены, облеченные большим доверием и полномочиями. – Тобиас оглянулся на других посетителей и понизил голос. – Возможно, вы слышали о том, что называется Особым кабинетом? Или Особым бюро полиции?

– Кто-нибудь еще?

– Ну, естественно, королевская семья. Все мы, в конце концов, слуги короны. Если бы сам Альберт приказал нашему министру статистики…

– А как насчет премьер-министра? Лорда Байрона?

Тобиас ничего не ответил, лицо его как-то поскучнело.

– Праздный вопрос, – делано улыбнулся Мэллори. – Забудьте о нем. Это академическая привычка – если меня заинтересовал какой-то предмет, я пытаюсь разобраться в нем до конца, до самых мелочей. Но здесь это абсолютно ни к чему. Взгляну-ка я еще раз. – Мэллори сделал вид, что повторно изучает. – Скорее всего, это мой собственный промах, да и света здесь маловато.

– Позвольте, я прибавлю газ, – вскочил Тобиас.

– Не стоит, – отмахнулся Мэллори. – Прибережем мое внимание для женщины. Возможно, с ней нам повезет больше.

Тобиас покорно сел. Минуты ожидания тянулись невыносимо долго, однако Мэллори разыгрывал ленивое безразличие.

– Неспешная работа, а, мистер Тобиас? Такого, как вы, должны манить более высокие цели.

– Мне ведь и вправду нравятся машины, – признался Тобиас. – Только не эти неповоротливые монстры, а более умные, более эстетичные. Я хотел выучиться на клакера.

– Тогда почему вы не в школе?

– Не могу себе этого позволить, сэр. Моей семье не под силу.

– А вы бы попробовали получить государственную стипендию. Пошли бы, сдали экзамены.

– Ходил я на эти экзамены, только ничего не вышло, завалил анализ. – Тобиас помрачнел. – Да и какой из меня ученый? Искусство, вот чем я живу. Кинотропия!

– Театральное дело, а? Говорят, с этой страстью люди рождаются.

– Я трачу на машинное время каждый свой свободный шиллинг. – Глаза мальчика разгорелись. – У нас небольшой клуб энтузиастов. «Палладиум» сдает нам в аренду свой кинотроп – утром, когда нет представлений. Иногда среди любительской чуши можно увидеть потрясные вещи.

– Очень интересно, – отозвался Мэллори. – Я слышал, что… – Он с трудом вспомнил нужное имя. – Я слышал, что Джон Китс очень неплох.

– Старье с бордюром, – безжалостно отрезал Тобиас. – Вы бы вот посмотрели Сэндиса. Или Хьюза. Или Этти! И еще один клакер, манчестерский, так у него работы вообще отпад – Майкл Рэдли. Я видел одно его шоу здесь, в Лондоне, прошлой зимой. Лекционное турне с каким-то американцем.

– Кинотропные лекции бывают весьма поучительны.

– Да нет, лектор там был какой-то жулик, политик американский. Будь моя воля, так я бы его вообще со сцены турнул, а картинки прогнал без звука.

Мэллори дал беседе иссякнуть. Тобиас некоторое время поерзал, желая поговорить еще и не решаясь на подобную вольность, но тут зазвонил колокольчик, и он вскочил как подброшенный и умчался, громко скребанув по полу подметками полуразвалившихся башмаков.

– Рыжие, – объявил он через несколько секунд, кладя перед Мэллори новую порцию распечаток.

Мэллори хмыкнул и погрузился в изучение снимков. Падшие, безнадежно погубленные женщины. Женщины, о чьем падении, о чьей гибели неопровержимо свидетельствовали их лица, оттиснутые на бумаге крошечными черными квадратиками машинной печати. В отличие от мужских, женские лица почему-то казались живыми. Вот круглолицая уроженка рабочих кварталов Лондона, дикая необузданность ее взгляда даст сто очков вперед любой индейской скво. Глазастенькая ирландская девочка, и сколько же она, наверное, настрадалась из-за своего длинного, неестественно узкого подбородка. Уличная девка с пьяноватыми глазами и копной грязных нечесаных волос. Там – прямой, неприкрытый вызов, здесь – упрямо сжатые губы, а вот – застывшие измученные глаза пожилой женщины, чей затылок слишком сильно и слишком надолго сдавили фиксирующей скобой.

А эти глаза – сколько в них мольбы, сколько оскорбленной невинности… Постойте, постойте, да это же… Мэллори ткнул пальцем в снимок и поднял голову:

– Вот она!

– Ну, здорово! – вскинулся Тобиас. – Какой там у нее индекс?