Читаем Машина различий полностью

Они вернулись к «Зефиру», где Том как раз кончил заправлять топку. Мэллори поглядел на братьев, их воспаленные глаза горели суровым мужеством и непреклонной решимостью. Фрейзер высказался за всех; они были спаяны единством цели, надобность в словах отпала. Убогую безнадежность гибнущего в собственных своих испражнениях Лондона озарил свет истинного величия. Впервые за многие дни – века́ – Мэллори почувствовал себя целеустремленным, очищенным от всякой скверны, свободным от всех сомнений.

По мере того как «Зефир» катил по Уайтчепелу, радостное возбуждение начало понемногу спадать, сменяясь тревожным предвкушением грядущих событий. Мэллори поправил маску, проверил механизм «баллестер-молины», перекинулся парой слов с Брайаном. Теперь, когда все сомнения остались позади, когда жизнь и смерть ожидали остановки катящейся игральной кости, говорить было практически не о чем. Если прежде Мэллори иронизировал над тем, как Брайан с нервозным тщанием осматривает проплывающие мимо дверные и оконные проемы, сейчас он поймал себя на том же самом.

Создавалось впечатление, что каждая стена в Лаймхаусе осквернена словоизвержениями этого мерзавца. Некоторые прокламации были откровенно безумны, однако многие другие хитро маскировались под что-нибудь безобидное. Мэллори насчитал пять лекционных афиш с клеветой на себя. Не исключено, что какие-то из них были подлинными, поскольку текста он не читал. Вид собственного имени болезненно царапал по нервам.

И он был далеко не единственной жертвой подобных подделок. Рекламный плакат Английского банка призывал делать вклады в фунтах человеческого мяса. Приглашение к железнодорожным экскурсиям в вагонах первого класса подстрекало публику грабить богатых пассажиров. Дьявольская издевка этих обманных листков не проходила даром; после них и в самой обыкновенной рекламе начинало мерещиться что-то не то. Мэллори выискивал в объявлениях скрытые двусмысленности, и каждое печатное слово превращалось в тревожный, угрожающий бред; он никогда раньше не осознавал, сколь вездесуща лондонская реклама, ее назойливые слова и образы.

«Зефир» весело и беспрепятственно громыхал по асфальту, на Мэллори же тем временем накатила невыразимая душевная усталость. Это была усталость самого Лондона, его физической реальности, его кошмарной бесконечности, его улиц и дворов, проулков и террас, одетого в туманный саван камня и закопченного кирпича. Тошнотворность навесов над витринами, мерзость оконных переплетов, уродство связанных канатами лесов; ужасающее изобилие чугунных фонарей и ломбардов, галантерейных и табачных лавок. Город казался безжалостной бездной каких-то неведомых геологических времен.

Его раздумья прервал дикий угрожающий вопль; на середину улицы выбежали трое оборванцев в масках. «Зефир» резко затормозил, тендер занесло вправо.

Подонки – вот, пожалуй, единственное слово, подходящее для описания этой компании. Долговязый юнец, на чьей бледной, словно вылепленной из грязного теста физиономии угадывались все вообразимые и невообразимые пороки, был одет в засаленную куртку и вельветовые брюки; облезлую, неизвестно на какой помойке подобранную меховую шапку он натянул чуть не до бровей – в явной, хоть и безуспешной попытке скрыть тюремную стрижку. Второй, здоровенный громила лет тридцати пяти, щеголял клетчатыми брюками и заскорузлым, насквозь пропотевшим цилиндром, носки его высоких ботинок были окованы медью. Третьим был кривоногий, плотно сложенный хмырь в кожаных бриджах, грязных гетрах и еще более грязном шарфе, намотанном на нижнюю половину лица.

Секундой позже из разгромленной скобяной лавки выбежали еще двое – расхлюстанные молокососы в рубашках с короткими широкими рукавами и в чрезмерно узких брюках. Они вооружились подручными средствами – массивными щипцами для завивки волос и чугунной сковородкой с ручкой длиною в добрый ярд; в руках готовых на все бандитов эти безобидные, даже уютные предметы выглядели весьма угрожающе.

Громила в цилиндре, судя по всему – главарь, стянул с лица платок и злобно оскалил желтые зубы.

– А ну, вылезайте из своей таратайки! – скомандовал он. – Живо!

Но Фрейзер и сам уже вышел из машины. Он встал перед пятью беснующимися головорезами, словно учитель, наводящий порядок в классе.

– А вот это уже лишнее, мистер Толли Томпсон! – объявил он очень ясно и твердо. – Я вас знаю, да и вы знаете, кто я такой. Вы арестованы за уголовное преступление.

– Вот же мать твою! – ошалело пробормотал Толли Томпсон.

– Это мистер Фрейзер! – испуганно попятился тестолицый мальчишка.

Фрейзер вынул из кармана вороненые наручники.

– Нет! – взвыл Томпсон. – Только не это! Я не хочу! Я ненавижу эти штуки! Я не дамся!

– А вы, остальные, уйдите с дороги, – приказал Фрейзер. – Вы меня слышите? А ты, Боб Майлз, – добавил он, – чего это ты заходишь сбоку? Брось свою идиотскую железку, а то ведь дождешься, я и тебя арестую.

– Господи, Толли, да пристрели ты его, на хрен! – крикнул кривоногий.

На запястьях Толли Томпсона защелкнулись наручники.