Читаем Марс, 1939 полностью

Он сел в траву, пристроил рядышком торт. Как болят ноги! Поскорее скинуть туфли.

Низкий, клокочущий рык за спиной холодком отозвался в животе. Он развернулся – неуклюже, туловищем, опираясь на руку. Черная овчарка щерилась, вздыбив шерсть, не сводя глаз – тяжелых, напряженных.

Не слухом, а телом, больными ногами он уловил бег другой, земля мелко-мелко затряслась, вот и видна стала – овчарка не меньше первой, с тем же хриплым рыком. Дикие? Нет, в ошейниках, стальных, шипастых.

Он вскочил, подхватил коробку и, не разбирая пути, бросился бежать, хотя от таких зверюг разве убежишь, он согнул руки в локтях, уберегая от тряски торт, собаки не приближались, держали дистанцию, надо бы вернуться на дорогу, он поднял голову, высматривая, где она, но споткнулся, не вовремя развязал шнурки, ах, розы, мои розочки…

Упал небольно. Коричневые прелые иглы, песок, крохотные листочки травы кололи лицо.

Он перевернулся на спину, сел. Собаки стояли в десяти шагах, взъерошенные, настороженные, но ближе не шли.

Коробка лежала на боку. Наполовину распущенный бант сбился, зацепившись за сучок. Прихрамывая, Михась подошел к коробке, не решаясь поднять крышку, освободил ленту и завязал простым узлом.

Тортик…

– Стой, где стоишь! Не двигайся!

Михась вытер глаза, присмотрелся. Человек пять, все в форме. Пограничники?

– Ваши собаки… – начал он и закашлялся. В горле сухо, слюна после бега вязкая, липкая.

– Не двигайся! Оставайся на месте! – Слова выговаривались четко, громко.

– Вы что, мужики? – Язык одеревенел, голос незнакомый, чужой. Нельзя бояться этой сволочи, нельзя!

Он отшвырнул коробку.

– Спокойно! – Один из пятерки вышел вперед, направил на Михася пистолет с коротким толстым стволом. Выстрел игрушечный, пружинный, несильно ударило в грудь у ключицы. Он наклонил голову. Желтый, с темными полосками шершень впился в кожу в открытом вороте рубахи. Снять его, и все. Но он не успел – зазвенело в голове, маленький колокольчик, веселый, серебряный, дуга в цветах, не бумажные, настоящие, сменившие оранжерейный уют на короткую морозную волю, в гривы вплетены ленты, красные и черные, снег под полозьями накатанный, быстрый, ветер ледяной, но возница успокаивает, мол, мигом доедем, лесок вот минуем и – дома.

* * *

Накаркал. Циклон возьми и объявись на самом деле. Дождь, сырость, неуют. Балтика.

Петров просидел в кресле до самого телефонного звонка «вас-приглашают-на-обед-приятного-аппетита».

Он прошел галереей, опасаясь за костюм. Зал пустой, воздух разряженный, официантка хмурится, ставя закуску. До этого дважды так везло – в семьдесят четвертом году сидел в зале хроники кинотеатра «Пролетарий», один в зале на шестьсот мест, смотрел документальный фильм «Заря над Камбоджей», красные кхмеры поливали из леек грядки с луком, а свободный народ пел радостные песни. Еще в семьдесят восьмом добирался с работы на автобусе, двадцатый маршрут, восемь остановок один в салоне. Теперь третий случай. Счастливчик.

Сегодня и ежедневно – пиво. Две бутылки «мартовского». Суп харчо перчен до слез, но вкусный. Жаркое – из свежей убоины.

За окнами сеял дождь. Петров посматривал на дорогу, пустую, в пупырчатых лужах. Сеял, сеял, да и насеял – шинами по воде прошлепал автобус. Экскурсанты вернулись, Афанасии Никитины.

Ежась, они бежали в столовую. Кухня на высоте, на всех готовили.

– Ух! – Николай снял мокрый пиджак, повесил на спинку пустого стула. – Не шокирую?

– Быстро вернулись. – Петров грыз соленые чипсы, ожидая, когда осядет пенная шапка.

– Кабы быстро… Николай, обжигаясь, хлебал суп. – Ты прав, ничего интересного там нет. Раньше в Клайпеду ездили, пока заграницей не стала. А Михась где?

– Не знаю. С того раза не видел.

– Михась? Гришин? – Доктор услышал разговор через ползала, покинул свое административно-медицинское место и подошел к ним. – Могу просветить. Он позвонил со станции, извинился и попросил срочно привезти его вещи.

– Вещи? – Николай открыл второю бутылку. – Будете, доктор?

– Я на работе. Впрочем, глоток не повредит. Да, он еще до завтрака собрался, решил срочно вернуться домой, в Кантемировку.

– Почему? – Николай спрашивал сыто, лениво. Решил и решил, не велика беда.

– Он телеграмму получил, рано утром. Фирма, где он работал, лопнула, на счет наложен арест. Отсюда и утренний скандал. Тепловато пивко, не находите?

– С дождя в самый раз. – Николай промокнул салфеткой губы. – Вот, значит, что.

– Именно.

– И как вещички? Отослали?

– Неприятности у человека. Пошли навстречу. Спасибо за пиво.

Николай отщипнул хлебную корку, посыпал солью и бросил в стакан, плеснув сверху пива.

– Вкус другой, меня этому один бич научил. – Он отхлебнул. – Нет, не то. Не получилось. Хлеб другой или пиво?