Читаем Марс, 1939 полностью

Пустое умствование. Он повернул обратно. Черный силуэт церкви на предзакатном небе, безлюдье, крики парящих галок угнетали, захотелось людей, смеха, музыки, вкусной еды. Нет, о последнем лучше не думать. Опять каша из концентратов да морская капуста. Или рыбки половить, сходить по грибы, купить курочку?

Вдали тарахтел комбайн, ветер сносил соломенную пыль, шлейф тянулся на сотню метров, высвечиваемый низким солнцем.

Интересно, куда все идет? Зерно на многолетнее хранение, а потом скоту? А мясо, яйца, молоко? Только лишь служебным собакам? Сколько же их, собак служебных, на довольствии? Проверь, поди, что достается песикам, что идет в те же концентраты и консервы, а что продают так, на авось.

Лагерь встретил безразлично, молчанием. Тепловатый душ ободрил, разбудил голод. Ужиная, он поставил для компании рядом приемник. Стакан сидра отбил неприятный вкус концентратов («Каша пшеничная, русская» за двенадцать копеек), слегка согрел и утешил.

Под тихую музыку он шел из столовой, темнеющее небо располагало к мечтаниям и приятному общению, а впереди был долгий одинокий вечер.

Петров походил по комнате, постучал ногтем по стеклу барометра, но стрелка не шевельнулась, продолжая смотреть на «ясно». Тогда он взял «пикадоровский» том Чандлера и читал, пока часы не пропищали полночь. Еще один, заключительный стакан сидра, и можно ложиться спать.

4

– Доктор, мне бы от нервов чего-нибудь. – Плотный, загорелый мужик смотрел вкось, стыдясь просьбы. Если и у таких людей нервы, то скверно.

– Что же вас тревожит?

– Никогда не думал, что со мною такая дрянь приключится. Я тут лесником в заповеднике служил, а два года назад землю с братом взяли. Работать много приходится, но и лес не забываю. Ружьишко сохранил. Хоть и заповедник, но иногда стрельнешь, бывает. Да и то, знаете, какие охоты для начальства устраивают? Сейчас вроде перестали ездить, за здоровье опасаются.

– Так что?

– Бояться я стал леса. Не поверите, здоровый мужик, а иногда оторопь накатывает, жуть, особенно у Голодного болота. Всю жизнь днями и ночами по лесу бродил, в любую погоду, браконьеров давил, волков бить приходилось, и хоть бы хны, а последнее время – боюсь. Я к районным врачам ходил, они таблетки прописали, хло… хлозепид, да, полегче стало, но совсем не отпускает. А сейчас кончился он, и ни в какую…

– А кроме хлозепида, чем пытались лечиться?

– Правду сказать, жена к одной бабке водила, знахарке. Говорит, совсем я от таблеток квелый. Негодный то есть. Та знахарка велела палку дубовую в то место, где страх на меня нападает, в землю вогнать, ночь выдержать, а потом ей принести.

– Да?

– Я так и сделал. Грязь там густая, липкая, под землей-то. Посмотрела она на палку и сказала, что здоров я, а на то место ходить нельзя, плохое оно, черное.

– И с тех пор лучше стало?

– Пока в поле, вроде ничего. А вчера решил поохотиться. Чтобы навыка не потерять. Попалась мне лиса, шкура поганая, но я все-таки стрельнул. Попал, конечно. А она ползет на меня и зубы щерит. Я, прямо скажу, напугался. Из другого ствола саданул. Шкура клочьями летит, а она только тявкнула – и прет и прет, не сворачивает, медленно, правда. Руки трясутся, но я перезарядил и еще раз, в упор почти. Уже кишки наружу, а она все ко мне тянется. Я убежал, не выдержал. А сейчас думаю, привиделось мне, примерещилось. Какая бешеная ни была бы, а подохла бы от стрельбы враз. Да и вид у нее, у лисы, – не бывает таких. Не видал.

– Давайте я вас осмотрю.

Изменение психики жителей сельских районов на ранней стадии хронической лучевой болезни. Диссертация Серова. Для очень служебного пользования.

– Я вам драже даю, принимайте по одному три раза в день, а недельки через две зайдите снова.

– Мне это поможет, доктор?

– Непременно поможет.

Поможет. Только вот кто болен – человек или мир? И кого лечить? Себя – от дешевой философии. Сонапакс – штука сильная. Стало же лучше самому, когда…

Стоп. Нельзя.

Зарядка по системе Мюллера. Вот уже и нормально.

5

Он третий раз намылил руки. Глупо, ничего на них нет, но мерзкое чувство прикосновения злосчастной рыбы заставляло вновь и вновь оттирать пемзой пальцы и ладони. Порыбачил, называется. Началось-то как славно – пять карасей, один к одному, граммов по двести каждый. А шестой, когда он начал снимать его с крючка и разглядывать лапки, растущие рядом с плавниками…

Гадость.

«Оладьи картофельные» вышли на вид совсем безобразными, но съедобными. Петров, отмывая сковороду, краем уха слушал умные рассуждения о судьбе московского метро, перемежающиеся со свидетельствами очевидцев, переживших катастрофу.

Теплое солнце, безветрие, сытость клонили ко сну. Он вынес из комнаты байковое одеяло, постелил на скамейку для уюта.

Книга читалась легко и свободно, где-то за океаном частный сыщик Филип Марлоу спасал невинную актрису от происков гангстерского синдиката.

Хриплый мяв оторвал его от романа. У ног стояла кошка, прижимая к асфальту едва трепыхавшийся комочек перьев.

– Охотишься, киса?

Кошка оставила добычу и, неловко пятясь, отошла.

– За хозяина признала, дань принесла или хвастаешь?