Читаем Марс, 1939 полностью

В бараках тьма, окошечки смоляные. Лишь в конторе жгут керосин, густой желтый свет нехотя выползал из-за занавесок. Кумекает правление, бдит. Часовые контору, как елку, обхаживают, хороводы водят.

Он прошел дальше, вспоминая примечания к аэрофотоснимкам. Напротив каждого объекта – вопросительный знак. Или два. Догадайся, мол, сама.

Подземное сооружение – в левом углу карты. Квадрат А-девять. Попал.

А ну как не угадал? Блукай ночью, шпион засланный. Вход – что в овощехранилище. Уходящий под землю спуск, каменные ступени, а дверь железная. Вторая – потоньше, но отпирается той же отмычкой. Двойной тамбур, очень мило. Воздух застоявшийся, сырой.

Петров пробирался по подземному залу, водя по сторонам лучом электрического фонарика.

Большой. Если в тесноте да в обиде, человек на двести. Котлован. Мы рыли, рыли и наконец отрыли. Трубы, вентиляционная установка на велосипедной тяге, трехъярусные нары, скамейки, словно в летнем кинотеатре, баки с водой, затхлой, давнишней. Отхожее место, по счастью, в простое. Стены кирпичом выложены, деревянные стойки подпирают низкий потолок. Неграновитая палата. Завтра, вернее уже сегодня, придет племя младое, незнакомое и благоустроит свежесорванными вениками приют последнего дня. Надо до них и самому что-нибудь сделать, подать пример доблестного освобожденного труда.

5

Предрассветная мгла вязка и непроглядна. Никакой мистики – закатился месяц, а звезды что? пыль, дребезги. Горел бы какой-никакой фонарь, но нет, затлеет разве вишнево огонек вдали, знать, караульщик цигаркой затянулся, а спустя вечность долетает: кхе, кхе! Крепкая махорка, за версту слышна, зело вонюча.

Петров крался тихо, осторожно. Не хватает счастья ногу подвернуть либо в канаву свалиться. Жмурки – хорошая игра, но не до смерти же, судырь ты мой!

Окошки правления, что сигнал потерпевшему кораблекрушение: два желтых и один зеленоватый, ЖЗ – 1,4^х. Наверное, абажур на лампе.

Часовой продолжал хороводиться. Охрана по периметру из одного человека, нахождение часового в нужном месте описывается головоломным уравнением Шредингера. Там еще буковка смешная есть, но какая – забыл напрочь. Иначе стал бы ночью по деревне бирюком шастать, жди! Все медведи спят, один я не сплю, все хожу, ищу… Верни, мужик, мою отрезанную лапу!

Петров скользнул в приоткрытую дверь. Висевшая на крюке «летучая мышь» экономно прикрученным фитилем едва освещала спавшего за столом дежурного – по крайней мере, на красной повязке, косо сидевшей на правой руке, виднелись белые буквы «журн». Журналист разве?

Миновав соню, Петров толкнул дверь в кабинет. Обивка – дерматин, войлок выбивался из прорех.

Два стола, составленные «твердо», а в кресле, в углу, – широком, кожаном с валиками по бокам, – спал хозяин. И форма поновее, и лицо сытое, гладкое. Первое сытое лицо после Глушиц.

– Эй, землячок, просыпайся! – Петров похлопал спавшего по плечу. – Просыпайся, мил человек!

– А? Что? – Гладкий встрепенулся, открыл глаза и вскочил, вытягиваясь. – Мы вас только поутру ждали. Как долетели, нормально?

– Я не летел. Пешком пришел.

– Как – пешком? – Капельки гноя скопились в уголках глаз, но – субординация, руки по швам.

– Ножками. Топ-топ. – Петров пальцами изобразил шагающего человечка. – Нет ничего лучше пеших походов. Знакомишься с родным краем подошвами, подробности открываются поразительные!

– Вы не… не… – Гладкий напрягся, порываясь подняться над полом, будто поддетый сверлом бормашины за чувствительный зуб.

– Я не, я человек смирный. – Петров отодвинул стул от стола, поставил напротив кресла. – Пистолет в кобуре так, для фасона. Посидим, покалякаем, скучно одному ночь коротать, а за разговорами, глядишь, и утро скорее наступит. Да ты садись, садись. Гостей ждем?

Кресло и не скрипнуло – гладкий опускался осторожно, как на ежа.

– Что урожай, богатый? Хватит на всех?

– Ага…

– Приятно. Надоели, понимаешь, талоны свинячьи, а валюты нет. До слез, бывает, доходит – кушать хочется отчаянно, а – не укупишь. Авось с урожаем полегче станет. Так кого ждем, мил человек?

– У… Уполномоченного.

– На вертолете, небось, прилетит? Лимузины сюда не проедут. Как думаешь, меня захватят?

– Н-не… Не знаю…

– Не возьмут. Спесьевата новая власть. Старая хоть для вида снизойти могла, а эти… Послушай, а ты что здесь делаешь ночью-то?

– Положено. – Глаза гладкого смотрели мимо Петрова.

– Дисциплина? Уважаю. Кроме сони в коридоре, есть еще тут кто?

– Есть. – Голос усталый, ни торжества, ни злорадства.

Петров оглянулся. В дверях Нина Ивановна, скромная сельская учительница. В ее руке пистолет «ТТ» смотрелся непомерно большим, тяжелым.

– Вас-то, Нина Ивановна, каким ветром сюда занесло?

– Все в правлении дежурят, по графику – чем я лучше?

– Да, действительно. Позвольте стул предложить, право, неудобно – два мужика сидят, а дама…

– Не подходите. – Зрачок пистолета смотрел прямо в лицо. Школьный кошмар – педагогическая хунта захватила власть.

– Странные вы какие-то. Пришел человек, пусть и незнакомый, а вы – облавы устраиваете, шпионом обзываете.