Читаем Мама! Не читай... полностью

— Мама, что ты говоришь? — хрипло и медленно заговорила я. — Ты велишь мне с... мужем убраться по добру по здорову до прихода твоих гостей и моего бывшего мужа... Что ты делаешь?

— Ну, что ж поделать, — склочным голосом быстро отвечала та. — Не ст'oит вам быть при Шурике, да и вообще... Он уже звонил мне по этому поводу и сказал, что купил подарок... Как же я могу его не пригласить?

 — Ну... пусть он заедет с утра пораньше, а не мы!

— Нет, это как-то нехорошо...

А со мной, с нами поступать подобным образом, очевидно, было хорошо. Не помню, как я положила трубку, не помню, как дошла до спальни. Помню, как испуганно тряс меня за плечо Женя:

— Катенька, родная, что случилось?

Оказывается, я лежала лицом в подушку, совершенно закаменев, и минут пять не реагировала ни на что. Немного придя в себя, я рассказала о том, что услышала. Женя погладил меня по голове:

— У меня впечатление, что разыгрывается какая-то плохо написанная комедия для исполнения в сумасшедшем доме. Остаётся разобраться, кто тут сумасшедший, а кто из персонала.

Я не знала, кто...

После этой истории мы с матерью регулярно стали цапаться по телефону: я так и не знаю, чего она добивалась — чтобы я ушла от Жени, чтобы Шурик одержал надо мной много побед — моральных, материальных, чтобы мы с Женей сдохли или просто хотела отравить мне жизнь — не знаю. Знаю точно одно: эта женщина воспринимала меня как самого настоящего врага, который сделал ей что-то ужасное... Ну, ладно, у Шурика могут быть ко мне претензии, но у родителей-то? Бред, запредельный «сюр», Кафка в нашей жизни.

Итак, мы частенько ругались. Я сама виновата: давно, а уж тем более после истории с днём рождения, надо было перестать звонить и вообще общаться. Но я по-прежнему на что-то надеялась, всё мне казалось, что морок развеется... Напрасно. В одном из разговоров, когда мы ругались, мать пожелала моему Жене попасть под какой-нибудь транспорт, со смертельным исходом, естественно. У всего и всегда бывает предел. Мать уже давно перешла все возможные нравственные границы, но предел моей надежды был, очевидно, бесконечным, однако на сей раз она сумела достичь и его. Вот в ту самую минуту я сломалась окончательно и поняла, что общение с родителями закончено навсегда.

После этого разговора я начала проводить полную ревизию в своей душе и обнаружила, что куда-то подевались чувства к родителям — нежность, любовь, трепет. Не осталось ничего. Вот это новость! Оказывается, любые чувства, даже дочернюю любовь, можно истребить. Если, конечно, задаться такой целью и методично её добиваться. Неужели мать этого и хотела? Что ж, в очередной раз у неё получилось решить поставленную задачу. Браво, победительница!

Как раз одновременно с этой каплей упала ещё одна: я чуть не потеряла дочь. Изо всех сил стараясь уберечь Алиску от всех этих гнусных семейных разборок, я очень долго никак при ней не комментировала поведение отца и бабки с дедом, да и Женя мне постоянно напоминал:

— Держи себя в руках! Нельзя девочке говорить ничего плохого о близких! Терпи.

Я терпела. Чего мне это стоило, даже не знаю, кто поймёт. Но я «домолчалась»! Дочь, получая информацию только с одной стороны, сильно задумалась. Я стала замечать, что девчонка меняется: смотрит на меня как-то странно, дерзить начала, а иногда даже хамить. И вот, в один ужасающий день всё то, чем её «накачивали» любящие родичи, прорвалось, она многое мне высказала про меня. И про своего «святого» папу.

В тот день Женя вызывал мне «скорую». Это была первая «скорая», потом были и вторая, и третья. Я, как выясняется, смогла бы выдержать многое, но не отступничество моей единственной девочки.

И тогда я, нет — мы, потому что Женя поддержал меня в этот раз, приняли решение больше не молчать: надо было срочно спасать девчонку и наши с ней отношения. Мне пришлось рассказать дочери, как на самом деле обстоят дела в нашем семействе. Пришлось говорить, что мои родители, к сожалению, часто лгут, в том числе и ей. Пришлось говорить, что её папа, возможно, из-за всех неприятностей перестал соображать, что делает и говорит. Пришлось доказывать дочери, что её мать — не чудовище. Всё это, разумеется, я сопровождала массой фактов и доказательств. Наконец Алиса сказала:

— Мам, прости, я просто дура. Я думала, бабуля в принципе не может врать, и папа тоже...

— А я разве такая, как они говорят? Как ты могла верить в эту ложь?

— Я не знала, что думать. Я запуталась, — девчонка шмыгнула но-сом, и меня накрыла волна жалости: боже, какие же мы, взрослые, сволочи, когда ради мелкого сведения счётов, из-за своей злобы и уязвлённого самолюбия, смеем так мучить наших ещё совсем не взрослых детей! И ещё я подумала, что если бы Алисе было не 16 лет, а 10 или 7, у моих родителей и её отца всё равно повернулся бы язык говорить то же самое о её матери, действовать так же. Боюсь, что да. Свои собственные амбиции и личности они ценят гораздо выше, чем личность родного, но как вскоре выяснилось, нелюбимого ребенка.

— Ма, я хочу жить с тобой, — подытожила нашу беседу Алиса. — Можно я перееду к вам насовсем?