— А чё это я должен деньги давать? Ты что — нищая? — дальше последовал радостный смех: Шурик был страх как доволен своей остр'oтой. — Что, богатый муж в чёрном теле держит?

— Мы говорим о нашей дочери, — я старалась держать себя в руках. — Ты не хотел, чтобы её содержал чужой дядя...

— Ха! Тогда в те дни, что она живёт со мной, вы должны давать мне деньги, ведь так? — и он опять заржал, довольный.

Буквально на следующий день в разговоре с матерью выяснилось, что все эти мысли и слова — оттуда, от них с отцом. Мать слово в слово выдала ту тираду, которую по её наущению исполнил Шуричек в разговоре со мной.

— Ма, что ж вы делаете? — горестно вопрошала я, чувствуя, что теряю родителей, но уже будучи не очень уверенной в том, что безумно не хочу этого. Хотя больно всё-таки было...

— Между прочим, ты всегда ратовала за равноправие. Вот тебе и равноправие мужчины и женщины. И вообще: ушла от мужа, так веди себя достойно, ничего не проси и не требуй. Шурику ещё свою жизнь надо устраивать, а ты, как я понимаю, устроена? Или нет? Или ты промахнулась? Думала, будешь как сыр в масле, а тебе на карманные расходы не дают? Ах, ошиблась, девочка, как ошиблась! — и я услышала такой же точно, как накануне у мужа, злорадный смех.

— Я не понимаю, какой морок на вас на всех напал, — с отчаянием пыталась объяснить я. — Да, я не работаю и уже давно, пока не могу найти работу. У Алисы есть отец, когда она живёт с нами, получается, что её содержит Женя. Он ни разу, ни слова об этом не сказал! Он покупает ей всё, что нужно. У неё прекрасная комната, которую мы обставили по её желанию. Но надо же понимать...

— Вот именно! — повысила голос мать. — Ты должна понимать! У Шурика сейчас непростой период... (Да, у «бывшего» случился очередной непростой период, он снова искал работу, поскольку «старая» в очередной раз грозила накрыться медным тазом: менеджер, руководитель, начальник — это не профессия всё-таки, а ему хотелось именно начальственной должности, всё равно, в какой области, ибо он никакой не специалист.) А ты нашла себе богатенького — ничего, у него не убудет! Если только он, конечно, не взбрыкнёт и не пошлёт тебя с твоей дочерью куда подальше.

— И не надейся, ма. Даже не надейся.

Я до сих пор уверена, что мать и «бывший» искренне не понимали, что мне было стыдно и неловко перед Женей. Они честно думали, что либо мне не «дают» на карманные расходы, либо «попрекают» Алисиным ртом. Убого живущие люди с убогим сознанием могут испытывать лишь убогие чувства и иметь лишь убогие мысли... Что с них взять? Они не верили, что Женя понятия не имеет обо всех этих моих разговорах с ними, что это я сама мечусь, испытывая неловкость. И с новой силой и огромным энтузиазмом я начала искать работу, чтобы изменить эту болезненную для себя ситуацию; по многу часов я сидела в Интернете, рассылая резюме и изучая объявления.

Работа нашлась и даже не одна, но начать работать у меня так и не получилось.

Война обещает быть затяжной

Сейчас я рассказываю немного сумбурно, но по сей день у меня не хватает ни духу, ни сил — физических и моральных — разложить в моей памяти всё происшедшее по полочкам, спокойно и отстранённо взглянуть на события, описать их с холодной головой и хронологически точно. Нет, не могу. Больно. Страшно. До безумия непонятно.

Мать не хотела видеть нас с Женей и всё время принимала «сыночка» Шуричка. Он у них буквально дневал и ночевал. Очень часто с ним бывала и Алиса. По её словам, разговоры об «этой семейке Швондеров» были регулярны и весьма отвратительны. Нас с Женей постоянно поливали грязью, навешивали на нас несуществующие грехи, приклеивали ярлыки и проклинали. Когда дочь мне рассказывала об этом, в её глазах я видела непонимание, капельку страха и много-много вопросов, один из которых такой: неужели то, что я слышу от папы, бабушки и дедушки о своей маме хоть немножко, а правда?

— Мама! — кричала я на следующий день матери по телефону. — Ну, что ж вы творите? Как же можно обо мне при Алисе говорить такие вещи?

— А что такого мы говорим? — противно невинным голосом вопрошала та. И я опять и снова повторяла все те гадостные слова, которые уже стали ко мне приклеиваться, как выплюнутая кем-то жвачка к подошве обуви.

— Вот маленькая дрянь! — восклицала мать. — Как же она смеет всё это доносить тебе?

— Доносить? Она моя дочь! Вы порочите при ней её мать, вы её уродуете! Она не может не рассказывать мне об этом, она же любит меня, понимаешь ты — любит! Хотя тебе, видимо, сложно это понять...

— Я ей скажу, чтобы она не смела доносить...

— О боже! — и я бросала трубку.