В материальном смысле работа для меня в тот период была вовсе не насущной необходимостью: муж сумел пристроиться на вполне приличную зарплату, на хлеб с маслом нам хватало и без моей кипучей деятельности, а больше, чем на этот бутерброд, я уже ни на что и не рассчитывала. И была спокойна, не теребила себя мыслью «зарабатывать больше, жить лучше, выходить на новый уровень». Только дайте мне творческий запой! Ведь кроме него у меня ничего не осталось... Дочь почти выросла, с мужем... ну, сколько уже можно повторять? Ничего больше не было, ничего... Сидя дома перед компьютером и бесконечно рассылая резюме, я постепенно понимала, что даже мой новый дом с новой мебелью и красивой кухней мне опостылел, не нужен. Не радовали элегантные эркеры, новенькая спальня (зачем мне эта двуспальная кровать с ярким лоскутным покрывалом, это ложе любви, она меня бесит!), блестящая серебром и кнопочками видео— и аудиотехника... «Если не найду работу, свихнусь», — думала я, не понимая ещё, что, в сущности, я уже давно свихнутая, что жить так, как живу я — безумие похлеще, чем в буйной палате дурдома.

Вот ведь странно: отчего-то главные редакторы требовались крайне редко и почему-то не всегда (удивительно даже!) я подходила по всем параметрам тем, кому они всё-таки были необходимы. То был долгий, мучительный и, увы, безрезультатный поиск.

Пару раз доходило до серьёзных переговоров и даже планов-проектов издания. Естественно, планы составляла я, идеи были целиком мои. С тех пор меня не оставляет грустная мысль, что меня просто использовали: забирали мои планы-идеи, ласково улыбались, говорили о перспективности нашего сотрудничества и... потом всё уходило в какую-то тину, продолжения не было. Люди больше не брали трубки, когда я звонила, или отделывались от меня дежурными фразами типа «Позвоните завтра». Либо «честно» говорили, что передумали делать сей проект. А я чувствовала себя брошеной дурой, соблазнённой и покинутой бабой, обманутой доверчивой идиоткой. Впрочем, примерно так и обстояло дело.

Через пару месяцев я снизила свои требования: я была согласна и на заместителя главреда, и на редактора отдела... Хотя настроение было уже не то, не такое боевое и уверенное. Что-то не ладилось, никак не получалось нам с работой найти друг друга, чтобы случились взаимная любовь и понимание.

Скучно и медленно плелись месяцы друг за другом, неуверенность в себе, тоска в душе росли в прямой пропорции к вечной непогоде за окном: грязным дождям и мокрым метелям. Иногда я бродила по своей квартире, зачем-то трогая новую красивую мебель, поправляя кокетливые шторы, по десять раз вытирая специальной мягкой тряпочкой несуществующую пыль...

Нужно ли уважать мужа и боготворить мать?

«Что дальше? Дальше — что?» — свербил в моём мозгу жестокий вопрос. Главное чувство, изводившее меня — скука, тоска? Я не могла понять, отчего мне так плохо, что меня грызет. И очень удивилась бы, если бы мне сказали:

— Милая, тебя убивает одиночество!

— Как — одиночество? Вокруг — семья, столько близких, родных людей...

— Родных, — сказали бы мне, — но не близких, это разные вещи. В чём близость-то?

— Ну как? — заметалась бы я, — муж любящий, преданный, верный...

— И что? Что тебе от его преданности и верности? Тебе это надо?

— Ну... Это же всё-таки хорошо...

— Кому? Зачем он тебе нужен? Тебе с ним хорошо?

— Спокойно... мне с ним... надёжно, наверно...

— Тебе с ним хорошо???

— Что понимать под словом «хорошо»?..

— То, что ты сама и понимаешь, бестолочь! Загляни в себя!

Заглянула. Плохо, мне с ним плохо. Рядом чужой, неинтересный ни с какой стороны для меня человек, наводящий на меня тоску, человек, давно потерявший моё уважение, как мужчина, как глава (ой, ха-ха-ха, умру от смеха) семьи...

Родители. Между нами что-то сломалось. Давно уже, возможно, ещё в детстве. Но сознавать это я отчего-то только-только теперь начала. Да, конечно, я сама сто тысяч раз виновата в том, что так поздно повзрослела, что так страшно, невосполнимо поздно начала медленно и мучительно выбираться из-под материнского жестокого гнёта и психологического рабства. Я сама виновата в такой сильной... любви к ней и в такой своей подавляющей разум слабости перед её дурной силой и характером.