Наконец на четвертый день пути они пришли к священному месту, где останавливаются на отдых перелетные бабочки. Там собралось множество людей. Они пришли издалека, из разных мест, и говорили на разных диалектах, были по-разному одеты и по-разному вели себя. Но всех их объединяло одно: каждый пришел сюда, чтобы принять участие в священном ритуале почитания бабочек, которые, танцуя и порхая в воздухе, вычерчивали на фоне неба мозаику из священных символов. Эти рассыпающиеся и вновь возникающие в воздухе знаки воспринимались как послания богов, как торжественные песнопения, которые можно услышать лишь внутренним слухом, слухом души. Малиналли, потрясенная, долго не могла произнести ни слова. Она лишь смотрела на бабочек, то тысячами садившихся на одно дерево, то одновременно поднимавшихся в воздух, отчего все вокруг вспыхивало отраженным от их крыльев оранжево-желтым светом. Лишь несколько минут спустя девочка спросила у бабушки:

— А почему все бабочки остаются вместе?

— Они собираются вместе, чтобы преодолевать большие расстояния; вместе они начинают и заканчивают путь, соединяют разделенные в пространстве тепло и холод. Они собираются вместе для того, чтобы мы могли прочитать, что они рисуют нам в воздухе. Учись их языку, их движениям, их звукам, старайся понять те знаки, которые начертаны их нежными крыльями, сосредоточься на том, что ты видишь, что слышишь, что чувствуешь, — наставительно сказала бабушка.

Четырехлетняя девочка стала присматриваться к танцу бабочек и как будто впала в некий транс: она видела, что перед нею мелькают уже не танцующие бабочки, а священные иероглифы, слова, запечатленные в картинках и древних знаках. На этом священном языке общались с людьми боги. Малиналли — еще ребенок, девочка-пророк, в один миг научилась читать эти иероглифы, эти послания богов. Никто никогда не объяснял ей, как это делается. Но она увидела все священные знаки разом и поняла смысл, вкладываемый в каждый из них.

— Ну что? Что ты видишь? — спросила бабушка.

— Иероглифы, — ответила девочка.

— А теперь закрой глаза. Видишь их?

— Да.

— Хорошо. Тогда открой глаза. Что ты видишь теперь — те же самые знаки?

— Нет, — ответила Малиналли.

— Вот видишь: нельзя позволять душе спать, иначе так и будешь жить в плену иллюзий. Уснешь и будешь видеть то, что тебе захочется видеть, а не то, что вокруг тебя на самом деле.

Теперь же Малиналли мечтала только об одном. Как о величайшей милости, она молила богов о том, чтобы они даровали ей забвение. Она боялась, что образ разрушенного города навсегда останется незаживающей раной в ее памяти. Точно так же она хотела забыть тот день, когда они с Кортесом совершали обряд омовения в темаскале, тот день, когда она поверила, будто Кетцалькоатль проник в тело Кортеса и направил ей с этим чужестранцем весть о своем скором возвращении в земной мир. Забыть — больше ей ничего не было нужно. Она не хотела ни говорить, ни видеть этот мир, ни даже обрести желанную свободу. Разве могла она знать, что свобода достанется такой ценой — ценой смерти стольких невинных людей, стольких женщин и детей. Нет, такая свобода ей не нужна, пусть лучше… пусть лучше случится что-то страшное, что ее страданиями искупит ее вину перед людьми и богами. Пусть из ее чрева выползут змеи, пусть опутают все ее тело, пусть сожмут в смертельных объятиях ее горло. Малиналли жаждала смерти — смерти от боли, от удушья. Она хотела превратиться в ничто, в последнее слово, слетающее с покрытых предсмертной пеной губ, в знак черноты и ужаса, в запретный иероглиф, лишь единожды, раз и навсегда, высеченный на черном камне.

Глава шестая