Читаем Майские страсти полностью

Кирилл Егорович стоял посреди комнаты, заложив руки за спину и опустив голову, как памятник задумчивого отчаяния. Он слышал, что сзади тяжело дышал сын. Но не поворачивался к нему, словно желая, чтобы тот пропитался духом серьёзности, летавшем по залу; чтобы он наверняка понял, что отец о чём-то напряжённо размышляет.

– Ладно,-вскрикнул Андрей.– Я был не прав.

– Нет, нет…– Кирилл Егорович быстро повернулся к сыну, выставляя руку вперёд.– Не торопись. Ты, может быть, и прав был.

– Давай… замнём и поговорим о чём-нибудь другом.

– Ах… вот ты как!..

– Ага.

– Вот и хорошо. А то… что же мы… как враги каки-то.

– Как твой… отпуск?

– Лучше меня, ха-ха-ха. Хорошо всё… Отдохну и опять.

– Да…– задумался Андрей и почесал верхнюю губу.– Опять. Всё опять… Ну… так.. что же… Отдохнул ты нормально?

– Да… Но не до конца. Мне ещё четыре дня. Так что я по полной.

– Да,– вернулся в прежнюю задумчивость Андрей.– По полной…

– А как… вы вчера отдохнули? И Алинка была?

– И Алинка была.

– И ты был на площади?

– И я был на площади.

– Вы бы и сегодня погуляли… а что?.. Погода хорошая. Завтра выходной.

– И сегодня погуляем.

– Много вас будет?

– Много.

– Хорошо…

– Ладно, отец, пойду я отдохну… чтобы погулять получше.

– Давай, давай.

Андрей почти дошёл до спальни, когда услышал сердито-взволнованный, точно злой на самого себя, голос Кирилла Егоровича:

– Постой. Вернись ко мне.

– Чего?– растерянно спросил Яськов, заглядывая в зал.

– А Димка-то что, я забыл?

– Что ты забыл?

– Он-то что?

– Когда как…

– Я помню, ты мне говорил, что он…

– Всё нормально у него… Работает.

– А-а,– словно с упрёком, а на самом деле со злобой протянул отец.– А с Алинкой он дружит?. Ну да ладно… Как работает?

– Не знаю… У него не я начальник.

– Ясно,– с удвоенной злостью махнул рукой Кирилл Егорович.

– Я не понимаю, а чем ты недоволен?

– Да так… ничем,– ещё больше рассердился отец и вздохнул с нервной хрипотцой последнего отчаяния.

– Я переговорю с ним сегодня вечером.

– Только действительно… по-взрослому переговори,– Кирилл Егорович, заблестев глазами, приподнялся с дивана.

– Хорошо.

Андрей ушёл к себе.

Кирилл Егорович опустил голову на подушку и закрыл глаза. Он так возбудился из-за появившейся возможности выспаться, что так и не смог уснуть в тот день.

Андрей в жесточайшей тоске одиночества вспомнил о матери. Её образ, словно тяжёлым, свинцовым облаком пролетел над его головой. Яськову было и стыдно плакать, и стыдно не плакать. От горя и усталости он рухнул на постель, уснув грузным, мистическим сном, сном страдания и страха.

Глава 4. В сквере. У церкви.

Яськов шёл мимо того места, где два дня назад встретил мужика, о котором он рассказывал на мальчишнике. Перед глазами туманилось. Облако сна подобно дневному образу матери чернил красневший огненным закатом вечер. Андрею было и жутко, и ослепительно, и соблазнительно.

В какой-то пресноте жизни Яськов вспомнил дневной сон и, с прежней болью ощущая душевные страдания, которые он чувствовал во время этого сна, Клинкин обретал что-то новое, обретал неведомый раньше оттиск разнообразия бытия.

Андрей подходил к скверу, что находился возле главного здания орловского университета и вдруг (впервые в жизни вдруг!) вспомнил про Алину. Грядущая встреча с ней пугала Яськова до нравственного бессилия, как приговорённого к смерти страшит не плаха, а реакция палача на свершившуюся казнь.

Усиливал его страх факт того, что собиралось прийти много народу и на публике Испупникова могла выкинуть что-нибудь крайне непредсказуемое. Его и реакция публики заботила.

«Что? Что нужно сделать, чтобы смягчить всю эту дрянь?– спрашивал Андрей самого себя.– Поздороваться и через пять минут уйти?.. Она и за пять минут может начудить. И эти все будут смотреть… На неё ведь будут смотреть, а не на меня… ладно бы на меня… А то… Чушь! Надо унизиться! Мне надо слицемерить, чтобы меня не обвинили в лицемерии. А не обвинят меня, не обвинят и её!»

Яськов очнулся от мыслей, увидев густой, зеленовато-буро-вечерний купол сквера. Деревья, словно прятали стоявшие там лавочки от глаз неба. В сквере пахло городской пылью, женскими духами и вечерней, молодой травой. Фонари ещё не зажглись, так что было темно, почти как ночью.

На лавочках сидели Клинкин, Настя и Мелюков.

Андрей подбежал к ним и поздоровался. Он вдруг, едва удерживая счастливую улыбку, протянул руку Насте. Та в удивлении, сверкнула чёрными глазами и хрупко пожала руку Яськова. Её тонкие, ненакрашенные, перламутровые губки что-то неразборчиво прошептали.

Андрей хотел было заговорить или присесть, как увидел заходившую в сквер Алину. С ней шагали две девушки.

Подпрыгивающей походкой Искупникова приближалась к лавочке, опережая подруг. В важные для себя вечера девушки обычно берут с собой двух приятельниц, чтобы в случае неудачного течения беседы составить с ними автономный кружок и разговаривать о парнях или каблуках.