Читаем Майские страсти полностью

– Ты про любовников? Не понимаешь ты замужнюю женщину. Для чего нужен любовник? Да чтобы мужа заставить ревновать… чтобы Ромка не был таким хлюпиком… чтобы в нём сила проснулась. Я не хочу его видеть таким, какой он сейчас. Я его растормошить всеми силами своими хочу.

– И что же… так было всегда?

– А чёрт его знает,– с напускной злобой в голосе и жесте, Оксана резко отвернулась от Алины.– Наверное, да. Хотя… мы раньше… раньше он со мной жил, а теперь, скорее я с ним живу. Я! Я!

Оксана несколько раз больно ударила себя кулаком в грудь, так что послышался неприятный, глухой звук.

– Тихо, не кричи,– обняла её Алина.

– Ага… ладно.

– Пожалей себя… и его. Не сгорайте так!

– Да, это правильно.

Подул довольно сильный ветер и, впитав в себя запахи двух красоток, словно разнёс эти аромата по площади Ермолова, как сладострастную смесь жаркой, нежной, цветочной пудры загорелой горячей груди; мягкого, малинового тепла той части шеи, которая скрывалась под душистыми волосами Оксаны, и яблочный, кисло-сладкий, влажный вкус губ Алины.

– Не знаю, что тебе ещё, сказать, Алин. Я сама в себе запуталась. Вот сижу сейчас и не знаю, кто я. А ещё что-то от Ромы требую. Я сама дура из дур. И негодяйка, каких мало. Не знаю, что делать. И с Ромкой, быть, наверное, не могу. Не буду его больше мучить. Как он может со мной жить? Я такая неуклюжая. Как можно поладить с человеком, у которого с самим собой такой разлад! Беда!

– Ты не рви душу…Только не рви себе душу, Оксан. Всё наладиться. Всё будет хорошо, я уверена. Лишь бы вы поняли друг друга. Ведь это так легко. Но это очень много. Ты не переживай! Ох, и я дура. Сижу тут с тобой… разоткровенничилась. А мне надо было бы отлупить тебя хорошенько! Ой, хоть и ссоримся мы всё время с тобой, а всё-такие хорошо друг к другу относимся. И ладим мы с тобой нормально, когда надо. Видишь, и сейчас, как сёстры. Вам бы только сблизиться, и всё у нас будет хорошо. Я, вообще, должна здесь с тобой ругаться, а я так изливаюсь… Ты знаешь…– Алина нехорошо вздохнула и помрачнела, схватившись за бледную, холодную грудь,– мне страшно. Очень уж я большая. Нельзя быть такой большой. Ты думаешь, что надо ребёнком прикидываться?.. Нет. Слишком много меня в этом мире. Я мешаю другим. И ещё от этой огромной дряни я могу столько дарить добра, что оно станет злом, потому что нет людей, которые бы могли его вместить в себя. Оно выльется из них. И захлебнутся можно…

Оксана искоса-исподлобья глядела на родственницу глазами негритянки и всё сильнее сжимала губы. Так на инвалидов смотрит злые люди, проклинающие бога, как единственный источник бед этих несчастных калек. Казалось, Оксана вот-вот прыгнет, сожмёт кулаки и закричит на весь мир: «Чтоб тебе там плохо было! Ненавижу!»

Но она со всей силы обхватила мощными ладонями головку Алины, плача без слёз, поцеловала в щёку Искупникову и со злостью добра прижала вскрикнувшую от страха девушку к похолодевшей груди.

Оксана просидела в забвении полминуты. Алины пыталась что-то сказать и с неженским трудом сумела оторвать голову от заполнившейся лаской сердца груди Искупниковой.

Глава 3. Может ли несчастье или страдание быть причиной счастья?

Когда Андрей вернулся от Клинкина, отец лежал на диване в зале и читал газету. Он спросил сына про самочувствие и, удовлетворившись его ответом, включил телевизор.

Андрей пошёл в спальню. Было почти двенадцать. От Клинкина он побрёл к Ленинскому мосту, где, гоняясь за тенью ностальгии, вспоминал прошлый вечер и о чём-то мельком думал.

В двенадцать часов ему должна была позвонить Алина. Ещё за два дня до Дня Победы они договорились об этом Он был в романтическом предвкушении и ждал предстоящего разговора с глубокой тревогой. Яськов боялся, что Искупникова могла изобрести новый тон поведения, который способен был сдвинуть настроение Андрея в сторону от его прежних ощущений.

Яськов опасался, что эта беседа могла стать окончательным и неожиданным разрывом отношений с Алиной. Он пугался даже не самого разрыва, а тяжести той минуты, когда он произойдёт,– так порой боятся не смерти, а ада.

Яськов опасался гибели двух только что осознавших жизнь созданий. Он пугался не насмешек со стороны Дмитрия, а той боли, которая могла хлынуть на Искупникову и на самого Яськова,– так порой боятся не ада, а смерти.

За несколько мгновений до двенадцать часов Андрей ощущал ножевую необходимость поиска. Он чувствовал себя настолько счастливым, что считал эту благодать незаслуженной и пытался найти в прошлом груз какого-нибудь мучения или согрешения, чтобы считать нахлынувшее счастье реальным. Ему почему-то нужна была тягость душевная для того, чтобы ощущать эта счастье в частности и счастье в целом вполне.

Яськов вдруг, неожиданно для себя, начал чувствовал прохладу свободы сердца. Он даже не наслаждался счастьем, а планировал, как его сохранить.

Настало двенадцать часов, звонка не было. Андрей со сладостной хитрецой самоудовлетворения улыбнулся.

Алина позвонила в пять минут первого.