Читаем Майские страсти полностью

– Да ты и так дрожишь весь… нравственно. Холодно на тебя смотреть. Значит, жить хочешь. Значит жизнь любишь, цепляешься за неё. А, скажи, мне мой любезный напарник, что сильнее: желание жизни или страх смерти? Я тебя нарочно спрашиваю. Ты же только сейчас ответа не знаешь. Знаю, знаю… меня это чувство доводит до сумасшествия. Оно меня делает почти беспомощным, потому что я начинаю мыслить трагически. Тут уже не одеялка, понимаешь меня? Тут страх настолько сильный, что и одеялки не боишься, а сбрасыавешь её… на пол. Как же мне быть, если желание жизни возникло после страха смерти! Вот она загадка! Вот где заноза-то сидит!.. Вот где всё гноится и набухает!

– А окончательно набухнет, то и завоняет? Как на помойке.

– Дальше, ещё, дальше, ещё, дальше, ещё, дальше, ещё, дальше… И хочешь убежать от всего этого, и в то же время не хочется быть, как все эти…

– Так не терпится наложить на себя руки, что готов других убить… И этих тоже, но не говоришь им, чтобы не ущемить их… И правда в этом нежелании, а не в желании убить.

– Да, да, эти. Спотыкаешься о них, как о бревно.

– А обойти зазорно.

– Дальше, дальше, дальше, дальше, дальше.

Теперь уже Андрей сидел на кровати, а Клинкин кружил по комнате, и грыз ногти. Яськов со страхом в душе и с покорным любопытством во взгляде смотрел на метавшегося Дмитрия.

– Ага, стесняется, побаивается, ага… Ты думаешь, что я тебя раскусил? Я себя раскусил,– промямлил Клинкин.

– Быстро…

– Быстро? По-твоему это быстро?.. Сколько ночей я думал, додумывался, догадывался, но никак не мог понять до конца, чего же мне от себя нужно! Я читал по ночам Библию… Евангелие… И что я нашёл там? Всего лишь… минутное успокоение. Что-то жужжало в моей душе, пищало, щекотало, скрежетало, как будто, какое-то противное… насекомое, что ли, ха-ха. туда залетело. Ты думаешь, это из-за той пощечины. Нет. Хотя о ней потом, потому что сейчас… она не стоит того, чтобы говорить о ней сейчас. Теперь о той книжечке… Значит, бьёт она по сердцу, если я всё читал и читал её по ночам. Но насекомое жужжало и жалило. Может быть, от этого моя душа выросла, что её жалило это насекомое?.. И я понял. Помнишь, как он орал? Ты видел его в своём воображении. «Горе вам!»– Дмитрий приблизился к Андрею и прокричал хищным голосом.– «Горе вам!» При чём тут бедные эти книжники и фарисеи? Как он их обманул! Это можно было бы простить, тому, кто не говорил про соринку в глазу и пощёчину. Но он не имел после свих слов право орать на всю ивановскую. Какого дьявола ты там разорался! Ты дал людям надежду и тут же сам её угробил! Ты помнишь… Помнишь, как он стоял и кричал, краснея и махая руками: «Горе вам, книжники и фарисеи!» Не их ли в первую очередь надо было жалеть и спасать? Он стоял и орал… слюной брызгался, трясся, как ненормальный алкоголик… А про то, что придут лжепророки? Он чувствовал, что он провалился, что где-то дал маху. Он кое-кого предчувствовал, он предсказал кое-кого, быть может, даже возлюбил его… и всё равно, лжепророки… Ох, это фарисейское самолюбие и тщеславие! Он сам – фарисей!

Андрей уже давно сидел, раскачиваясь и затыкая уши руками, но Клинкин говорил так громко, что Яськов всё слышал. Утренняя тишина склонила над ними голову и тоже слушала.

– Всё… хватит, довольно, прошу тебя, этого не надо…– глядя в пол, сказал Андрей.

– Нет… Я дождался своего времени. Теперь слушай меня. Воображай его у себя в комнате. Но только не долго. Он недостоин тут долго находиться. Да ещё и в моём присутствии. Лжепророки, лжепророки…

– Он, может, и не о таких говорил…

– О таких, о таких… Сам прекрасно знаешь. Только пытаешься обмануть себя. А теперь смотри…

– Что?– Андрей дрожал; его взгляд никак не хотел останавливаться на Дмитрия и блуждал по комнате, словно в поисках какого-то спасительного предмета.

– Я тебе сейчас… история проверну, переверну… Как хочешь так и называй. Мне всё равно,– Клинкин стал говорить насмешливым полушёпотом, как будто в комнате находился посторонний, который мог услышать то, что ему слышать было необязательно.– И будущее станет прошлым, возможно. Ведь он был великий обманщик. Он и сам себя обманывал. Если и был когда-нибудь в истории… Антихрист, то это был сам Иисус. Вот бы он слышал меня сейчас!

– Тут особый грех у тебя. Такое чувство, что его вообще нет.

– Вот! Вот! А я про что!

– Здесь слишком мало художественности. Я бы по-другому говорил.

– А ты и мыслил бы по-другому.

– Нет, не совсем,– Андрей перестал дрожать, но в голосе появился странный, слегка восторженный оттенок напряжённости.– Тут, вероятно, вообще думать не нужно головой. Тут надо душой думать. Да ещё и чтобы это было каким-нибудь высоким удовольствием… нирваной.

– Скажи, Андрей, ты бы мог предать человека?

– Конечно, мог бы.

– То есть, ты чувствуешь, как минимум, маленький груз порока над собой?

– Есть такое. Толькоо он мне не по силам. Мне бы твой большой груз.