Читаем Майские страсти полностью

– Жаль… Что ты так! А мне таких людей жалко. Они даже не понимают, как смешно выглядят со стороны. Как они неуклюжи, неловки! Какие они бездарности! Они специально каким-то магическим способом вычисляют дату смерти, готовят уже мыло с верёвкой и только ждут. Живот болит от смеха! Зная, что умрут завтра, они хотят умереть сегодня! Какое туподушие! Какая страшная, тупая, смешная потерянность! Особенно у тех, кто режут себе вены. Эти какие-то…извращенцы. Я их не люблю. Ладно бы застрелиться или горло себе перерезать… А то вены. И смотреть, как будто из них душа вытекает… Вот такие непременно не в ладах с собой. Хотя, с другой стороны, красиво… Согласись. В глазах… всё красно. И вошедшие от ужаса даже хотят себе перерезать то же самое. Они уже ненавидят несчастного за то, что он умер. Они бы ему голову отрубили, если бы он ожил. Да… А… Есть ещё художники. Пишут любовные письма, чуть ли не в стихах признания, откровения, раскаяния, хотя раскаяния к чёрту!.. Ещё и плачут на письма. Делают из серьёзной вещи трагедию! Смешные мертвецы! Они думают, что поклоняются только трупам. Ха, как бы не так! Им мечтается, что к их могилам будут стекаться все люди, как в Мекку… или к могиле неизвестного солдата. Но лично мне… Мне вот сейчас кажется, что для меня самое то – подняться на крышу и спрыгнуть. Это как-то чище. Но тут есть одна кочечка. Это падение с крыши… Ведь это, как будто и духовное падение, понимаешь? Вот именно таким способом себя можно наказать… Хотя себя наказывать – самое малодушное из малодуший, самое скверное. А сели ты упадёшь на другого, кто будет в этот момент идти по улице? Он же тоже может умереть. Можно ли упасть и при этом не быть причиной чужой беды и разрушения? Меня очень волнует этот вопрос. А ещё… Не догадываешься об одной эстетской штуке? Перед падением с крыши весь мир, как на ладони. Ты высоко-высоко! Вот, гляди, глядите, я стучусь в гости к смерти, а сам так высоко и так мне хорошо, просторно, легко. Вид красивый опять же! Вот таким лётчикам можно половину грехов простить! Пусть они и дохнут, но дохнут, как… падшие демоны.

– Грех так говорить.

– А делать не грех, да?

– Грех так говорить.

– До чего же ты иногда бываешь скучным… и тоскливым. Ну признайся… Не в этом ли исход? Не в этом ли сакральность, законченная форма исхода?

– В чём? В чём?

– А вот теперь смотри. А вот теперь я тебя добью…

Андрей ходил из угла в угол, скрестив на груди руки. Дмитрий подвинулся к краю кровати, и Яськов резво чуть приблизился к нему и невольно наклонил голову. Дмитрий смотрел на него снизу вверх, но это был какой-то символизм противоположности, какой-то антисимволизм: по комнате бродила чувство, что Андрей глядел снизу вверх на гостя.

– Повеситься, чтобы не мучиться,– хрипло почти прошептал Клинкин.

– Ну это уже старое. Это давно прошло… Как ты… Не мог же ты ради этого сюда прийти! Ради этих слов! Я не верю. Это всё прошло уже.

– Нет, не ради этих слов. Как ты трепещешь у меня! Ты ведь… не узнал.

– Чего не узнал?

– Ладно, не так. Продолжаешь мучиться, ты ведь не узнал… И ты теперь мучаешься не из-за матери, не за неё, не из-за её гибели, не из-за своих страданий, не из-за всех страданий… У тебя теперь новое страдание, новая игрушка. Ты ведь не узнал и не знаешь. Ведь так?

– Я… Что не узнал?

– Так, так, так, так! Ура! Какой вопрос! Есть ли жизнь после смерти? Вот вопрос!. Вот оно твоё новое страдание! Твоё окончательное страдание! Бессмертная мука, ха-ха! Азартный ты человек! Как же тебе интересно! Вот до чего дорос… Ты стал играть! Ты стал ставить на жизнь, потом ты стал ставить на смерть. Красное и чёрное. Вот только как бы зеро не выпало! Ха-ха! Представляешь картину! На какое чувство упадёт шарик?

– Он, вообще, не может упасть. Здесь уже не до шариков.

– Всё это ерунда! Тебе просто-напросто интересно. Вот, что не ерунда!

– Вспомни, что это когда-то было ерундой.

– Красное и чёрное…– Дмитрий сжал кулак и поднёс его к своему лицо, словно грозя самому себе.– Ведь это красное и чёрное. Всё смешалось. А как страшно! До того, что кажется, уснёшь и во сне не выдержишь, и умрёшь от этого страха. Сердце не выдержит… как будто за этим сердцем тень какая-то… как будто за сердцем стоит кто-то и грозит ножом… как будто сердце уже знает, как это больно, когда он воткнётся.. этот нож больно втыкается… наверное… а сердце как будто наверняка знает это. И боится. И жалуется. На жизнь оно жалуется самой жизни. А где-то смерть караулит и… бах-бах! Как косой… своей. Так боишься косы этой, что уж поскорее бы… Лишь бы не боятся её!.. Лишь бы оставить смерть позади, а там будь, что будет. Убить, чтобы не бояться… Чтобы позабыть про верёвку с мылом. Чтобы забыть про косу… Чтобы не бояться смерти, пойдёшь на всё… даже на смерть.

– Ты меня пугаешь. В смысле, я не за тебя боюсь, а ты меня запугиваешь, чтобы я из-под одеялки голову не смел высунуть.