Читаем Луна за облаком полностью

«А и верно,— подумал Трубин,— почему бы не догнать поезд? Вот только ноги... Что у меня с ногами? Не было бы боли в позво­ночнике... Соня, Соня! Ты извини меня, что я не могу тебя догнать. У меня опять этот позвоночник... Ты еще раз проезжай мимо, у ме­ня пройдет боль и я догоню твой поезд и мы вместе пойдем домой, обрадуем Фаину Ивановну и перестанем терзать друг друга».

К нему на кровать вдруг села Софья и склонилась над ним. «Чудак ты какой»,— сказала она тихо. «Я так и знал, что ты никуда не уезжала, просто попугала нас с матерью. Твою хитрость я сразу раскусил».— Трубин засмеялся. «А чего ты смеешься?—спросила Софья.— Думаешь, снова я буду переносить твою черствость, су­хость. бездушие?»—Она поднялась и ее лицо стало уменьшаться. «Подожди, мы еще не договорились с тобой»,— позвал ее Трубин и с ужасом понял, что она его не слышит, потому что он и самого се­бя не слышал. «Подожди!—крикнул он что есть силы.— Соня! Со- ня-я!» Но слов по-прежнему не было слышно, и он заплакал от от­чаянья и безысходности.

Трубин проснулся. Серый рассвет сочился между штор. «Кото­рый час? Утро еще не скоро». Болела голова. Было тихо, холодно и неуютно. Надо бы выпить чего-нибудь. Аспирина хотя бы. Не хо­телось спать. Не хотелось наступления утра.

«Да-а, теперь уж я, надо думать, Софью только во сне и буду видеть,— сказал он.— Только во сне».

Он поискал глазами на потолке какой-нибудь предмет, или что- нибудь заметное, нашел трещину в штукатурке и стал смотреть, не отрываясь, на эту трещину, чтобы утомить сознание и так заснуть.

«А с Флорой не надо,— слабо шевельнулась мысль в голове.— Совсем ни к чему. Трещина... Откуда она? Раньше не видел. Не надо»,— повторил он.

Трубин уснул и утром встал свежим и бодрым. Голова не бо­лела. Да и настроение было совсем не то, что ночью. «Что-то я рас­чувствовался, распустил себя,— подумал он.— Ну, уехала, уехала... Что же теперь? Караул кричать? В петлю лезть?»

С удивлением почувствовал он в себе какое-то непонятное для него ощущение легкости и бездумности. «Что бы это значило? А ведь все это из-за Софьи. Я теперь свободен, как птица. Что хочу, то и делаю. Вечером могу пойти, куда душа пожелает. Никто не спросит, где был. Никто не возразит. Поступай, как хочешь. Все те­бе дозволено. Как птица...»

И ему захотелось повидать Флору.

Весь день он нет-нет да и вспоминал о ней. И все более укреп­лялся в желании встретиться с ней. А уже вечером дома, перед уходом к ней, появилась стеснительность, чего не было утром. Как это он придет к ней? Ни с того- ни с сего. Они же, по сути дела, чу­жие друг другу. Ну вчера выпивши... ладно. А сегодня? Да еще в дом к ней. А там у нее отец, мать. Он то надевал пиджак, то сни­мал. Было очень зыбкое состояние. Неопределенность. То ему каза­лось, что надо пойти, что ничего особенного в этом нет. То он думал о том, как же пойдет, что о нем подумают она и ее родители.

Глава четвертая

Трубин написал заявление. В тресте недоумевали: «Из старших прора­бов да в бригадиры⁷» Обещали в какой-то мере освободить от снаб­жения — накладных, фактур, счетов. Пытались сыграть на самолю- любии: «Вы же растущий инженер. А в бригаде что? Растеряете та­лант». Григорий стоял на своем. И вдруг его поддержал сам управ­ляющий Озен Очирович Шайдарон. Сказал: «Это ему полезно. Всяко­му положены свои «огни, воды и медные трубы». Ну вот и пусть уз­нает, что это такое — «огни и воды».

И на парткоме разговор был. Судили, рядили: как быть? Фрон­товик, член партии, волевой, умный руководитель. Почему просится на понижение? Что это — прихоть? Обида какая-нибудь⁷

Вызвали Трубина и спросили прямо: «Объясни, зачем идешь в бригаду?» Ответил, что с самого института не может выбраться из «строительных канцелярий», хотел бы «в самой рабочей гуще пова­риться».

Переглянулись члены парткома, промолчали. Про Софью спро­сили: почему уволилась, где она?

Трубин сказал. Неприятно говорить об этом, вроде как в.своей слабости расписывался.

— Нравоучений читать не будем,— сказал секретарь партийного комитета Иван Анисимович Каширихин. — Может, ее вина твою пе­ретягивает. Да и поздно теперь. Что же... Иди в бригаду. Там с тебя эту черствость — ту самую, что Софья не вынесла, собьют. Помни, что беды хоть и мучат, да уму учат.

С Иваном Анисимовичем на стройке считались, хотя он и не был профессиональным строителем. Невысокий, коренастый, всегда по старой армейской привычке в сапогах, он как-то легко и быстро схо­дился с рабочими, техниками, мастерами, инженерами. Прост в обра­щении, прост и с виду... Над широким лбом — залысины, на виски спадали редкие рыжеватые волосы. Над выпуклыми надбровьями — спокойные карие глаза. Голос громкий и густой. Слышно его из при­емной, когда Каширихин поднимается на крыльцо и здоровается со встречными.