Читаем Лондон полностью

Для Сьюзен тоже наступила счастливая пора. В конце лета они с Роуландом сняли домик в Челси – очаровательный, кирпичный, с дубовыми балками и черепичной крышей. Две комнаты на втором этаже, чердак, служебные постройки и прелестный сад с выходом к реке.

В первые недели работы Роуланда у канцлера Сьюзен часто думала о своей встрече с королем. Правильно ли она поступила, скрыв это от мужа? К добру ли было вообще их присутствие при дворе? Но время шло, и страхи отступали. Ничто не предвещало беды. Роуланд возвращался из Вестминстера, где проводил бо́льшую часть дня, и говорил лишь о любезном к себе отношении. Дом был прекрасен; доходы позволяли ей жить легко, как никогда прежде; дети радовались. Она успокоилась и выкинула случившееся из головы.

Без труда семья вошла в обыденный ритм. Старшая дочь Джейн, уже десяти лет, была главной помощницей по дому, но каждый день, пока две малышки играли, Сьюзен усаживала ее за книги на три часа – в точности как некогда заставляли ее саму. Джейн успела неплохо освоить латынь, а если и ныла порой, твердя, что многие ее подружки умели только читать и писать по-английски, Сьюзен твердо отвечала: «Не хочу, чтобы ты вышла замуж за невежду, и поверь: счастливый брак означает единство умов, как и всего остального».

Но самым милым был маленький Джонатан. Девочки уродились белокурыми, но он в свои восемь был копией отца – красивая темная шевелюра и бледное пытливое личико. Сейчас мальчик начал посещать школу в Вестминстере. Отец часто забирал его по утрам, и Сьюзен наблюдала, как они удалялись по дорожке рука в руке, а если Роуланд ехал верхом, то сажал мальчика спереди. Пару раз она испытала такое счастье и любовь при виде этой картины, что к горлу подступил ком.

Питера все не было, и ей отчаянно не хватало его общества и мудрого совета. Место Питера, правда, занял Томас. Теперь они с Роуландом виделись часто, и супруг приглашал его в дом. Потянулись счастливые вечера: Томас играл с детьми и мягко подтрунивал над всеми. Она же, хотя всегда считала его излишне мирским, не могла не смеяться над его остротами и не восхищаться умом, когда он описывал свою жизнь при дворе.

Когда порой они втроем усаживались у огня, разговор обращался к религии и шел особенно живо, благо оба мужчины оседлали своего конька.

Сьюзен улавливала за добродушными шуточками и приземленностью Томаса тоску по бесхитростной вере, которой раньше не сознавала, и этим он нравился ей. С некоторыми высказываниями о распущенности и суевериях, прокравшихся в Церковь, она почти соглашалась, хотя порой он заходил слишком далеко.

– Не пойму, с какой стати нам отвергать правоверную английскую Библию, – говорил он. – Я знаю, – перебивал он Роуланда, – ты вспомнишь лоллардов и скажешь, что люди собьются с пути, если предоставить их самим себе. Но я не согласен.

– Лютер начал как реформатор, а закончил еретиком. Вот что бывает, когда люди восстают против авторитета многовековой мудрости, – парировал Роуланд.

Сьюзен не могла не ощущать известную самонадеянность, свойственную реформаторам, особенно тем, кто обратился к протестантизму.

– Они хотят, чтобы каждый был совершенен, – выговаривала она. – Но Бог вознаграждает за усердие всех. А реформаторы хотят заставить каждого походить на них и считают, что иначе никому не спастись.

Но Томас оставался непоколебим:

– Реформа так или иначе произойдет, сестрица. Без этого не обойтись.

– По крайней мере, одно известно наверняка, – улыбался Роуланд. – Пока король Генрих стоит на своем, протестантам в Англии не бывать. Он ненавидит их.

«Это уж точно», – думала Сьюзен.

Хотя Томас Мередит с удовольствием дарил окружающим радость, его мысли были заняты весьма важной встречей. Она состоялась за два дня до крещения принцессы. Очень секретная встреча – с его господином Кромвелем.

Королевский секретарь непрестанно поражал Мередита. Опытный придворный, ближайший советник короля, он едва ли походил на сына ничтожного пивовара. В отличие от Булла, Томас Кромвель возвысился благодаря не учености, но свирепой хватке. И в нем неизменно пряталась загадка. Словно он что-то утаивал – возможно, некие убеждения. Поверхностное представление о них, по мнению Мередита, могли иметь очень и очень немногие.

Они остались наедине в верхних покоях, и королевский секретарь буркнул, что получил известие из Рима.

– Папа, – уведомил он молодого человека, – готов отлучить короля от Церкви.

Томас выразил озабоченность, но Кромвель только пожал плечами:

– Ему и впрямь приходится сохранять лицо после всего, что натворил Генрих. – Затем он криво улыбнулся. – Однако его святейшество по-прежнему не говорит, кто, по его мнению, является законной супругой Генриха.

Впрочем, было ясно, что секретарь откровенничал неспроста. Глаза Кромвеля были расставлены столь широко, что Мередиту показалось, будто на него наставили циркуль.

– Скажи мне, что ты думаешь об этих новостях, – негромко произнес Кромвель.

Мередит ответил с предельной осторожностью:

– Я всегда сожалею, когда с королем не соглашаются, пусть даже папа.