Читаем Локи полностью

– Белый… бумажный… веер!

Тоже по-немецки, с акцентом и почему-то громким шепотом.

Госпожа Фогель улыбнулась, сразу став значительно моложе.

– Об этом лучше спросить у мужа. Заходите! Только…

Повернувшись к тете, сделала строгое лицо.

– «Хвоста» за вами нет?

– Nein! – с достоинством отрапортовала мисс Адмиранда и громко щелкнула замком сумочки.

* * *

Картины стояли прямо у стены долгим разноцветным рядом. Испросив разрешение, тетя принялась их внимательно изучать, для чего из сумочки были извлечены большие очки в черепаховой оправе.

– Ваша родственница – коллекционерка? – улыбнулся мистер Йоррит Марк Альдервейрельд (он же просто Марек), ставя на стол кофейные чашки. – Если что, могу подсказать ей пару адресов.

Пэл покачала головой.

– Не вздумайте, Марек! Современную живопись тетя ненавидит, ее любовь – прерафаэлиты. А сейчас она честно пытается нам с вами не мешать.

Тетя, явно услыхав, демонстративно закрыла уши ладонями.

– Ну, кофе ей полагается в любом случае, – рассудил Марек.

Имя и фамилию симпатичного парня Пэл заучивала целый вечер. С тем большим удовольствием она согласилась отбросить всех «мистеров» и «мисс», как только госпожа Фогель (просто Анна) на это намекнула.

– Кофе выпьем, – не стала спорить хозяйка. – Но потом я, наверно, пойду к себе. Не будем путать личную жизнь с агентурной работой.

К себе – в маленькую комнатку за фанерной перегородкой. В местной географии Пэл уже разобралась. Классическая мансарда, словно из оперы «Богема». Так и кажется, что Марек сейчас выйдет из-за стола, оправит пиджак и затянет тенором:

А еще самым краешком промелькнула зависть. Старый Монмартр, мансарда, любимый человек рядом, пожелтевший платан за окном. Этим людям хочется жить…

– Путать не будем, Анна. Но кое-что Жозе Кинтанилья велел передать непосредственно вам. Это касается работы Национального комитета…

* * *

– Объясни ей, этой Фогель! Убедительно объясни! – дядина сигара описала в воздухе неровную петлю. – Скажи ей, Худышка, что сейчас толку от ее Национального комитета никакого. Чем занимаются эти болтуны? Где борьба с нацистами? Где подвиги, где герои, о которых можно кричать на всех углах? Где жертвы, которые можно оплакать, наконец?

Дядя Винни поймал кончик сигары губами, жадно вдохнул дым.

– То, что она пишет, просто смешно. Где Сопротивление? Драка на призывном пункте, ссора местных болельщиков с немцами, и еще анекдоты про Гитлера. Анекдоты – хорошо, но этого мало, мало! Пусть эта Фогель вообразит себя рекламным агентом, которому требуется продать залежалый товар. Пусть что-нибудь взорвет, кого-нибудь пристрелит, зарежет, да хоть отравит. Если надо, поможем, опыт у британских специальных сил есть. Но пусть работает, работает, работает!.. Ей мало денег? Дадим ей денег!..

* * *

Анна слушала молча, становясь бледнее с каждой минутой. Конечно, Пэл и не думала передавать дядины инвективы дословно, но и сказанного хватило.

– Национальный комитет должен стать известным не только среди горстки эмигрантов. Борьба с нацистами обязана приковать внимание всего мира. Только в этом случае комитет сможет представлять страну, когда встанет вопрос о восстановлении независимости.

Госпожа Фогель сжала губы, пальцы вцепились в край стола.

– Если господин Кинтанилья читает наши отчеты, то он должен знать… За последний месяц погибли четыре агента, каждого я готовила и отправляла сама. В стране продолжаются аресты, концлагерей уже не хватает, сейчас собираются строить еще один, возле Маутхаузена. Но… Я все поняла, будем работать с большим… эффектом. У вас все?

На какой-то миг Пэл стало стыдно – за себя, за дядю Винни и за Мать-Англию. Захотелось встать и уйти.

Нельзя…

– Не все, Анна. Впрочем, это относится и к вам, Марек… Господин Кинтанилья считает, что ваше пребывание во Франции становится опасным. Французы не хотят ссориться с Гитлером, поэтому не исключены аресты политически активных эмигрантов и даже депортация их в Рейх. Это касается всех – немцев, австрийцев, швейцарцев, чехов. Испанские республиканцы, как вы знаете, уже отправлены в концлагеря.

«Поэтому пусть перебираются, к нам в Британию! – пыхнул сигарой дядя Винни. – Мы разрешим им легально работать и дадим на бедность, чтобы не побирались на паперти. Уговори их, Худышка, в случае войны эта публика должна быть у меня под рукой, иначе начнет своевольничать не по чину!»

Оставалось пересказать все это человеческим языком.

* * *

Кофе горчил, каждый глоток давался с немалым трудом, Марек молчал, тетя Мири забилась в угол, делая вид, что читает журнал по искусству.

Анна ушла к себе, едва попрощавшись.

– Не обижайтесь на нее, Палладия, – наконец проговорил № 415, он же Белый Бумажный Веер, – Самый страшный гнев – гнев бессилия. Иногда у самого опускаются руки. Так и хочется сказать себе: Уймись! Неужели ты не видишь, что Гитлер уже победил?

Чашка в руке Пэл дрогнула, и она поспешила поставить ее на стол.