Читаем Лодырь полностью

– Вот отмучился ты на земле… – завел Гатслир вновь, – проработал тяжелым трудом пару десятков лет и попал сюда. Согласись, так ведь можно вечно сидеть? Никуда не надо, никто о тебе уже не вспоминает. Да и для чего это всё, когда яркий свет чистого сознания греет душу?

Мы много беседовали о человеческой душе, о ее запустении здесь, на земле. Мы смеялись. Смеялись без причины, смеялись над самыми глупыми шутками. Смеялись искренне: каждое слово, каждая мысль вонзались прямо в сердце и напористой, пульсирующей, горячей струей переносились прямиком в мозг. Музыка стала затихать, мы потянулись, сделали пару странных упражнений и с непередаваемым чувством легкости начали прибираться. Ощущение было, будто мне 9 лет и только что закончился чей-то день рождения – уши горят, внутри неумолкаемый гул детской радости, но он приятно затихает, я прощаюсь с друзьями, а на душе тепло – чувство, что это останется воспоминанием на всю жизнь.

– А сколько длилась мелодия?

– Пятьдесят восемь минут – равнодушно ответил Почель.

С идеально круглыми глазами и таким же ртом я вышел за дверь и ровно столько, сколько эта музыка сопровождала нас, ровно столько я пытался понять, сколько времени прошло на самом деле. Я был на сто процентов уверен, что прошло не менее четырех часов. Когда я вернулся к себе, Фрай сидел у окна и разговаривал с родителями по телефону. Я смиренно опустился в кресло–мешок и дождался, пока он закончит.

– Я тебе сейчас такое расскажу! – начал я, как только мой сосед опустил телефон.

Лицо Фрая в принципе не отличалось выразительностью. Весь он был каким-то грузным, тяжелым, прямо как мешок подо мной. Но в это мгновенье его редкие рыжеватые брови поднялись, а низко посаженные глаза загорелись от интереса.

Фрай поступил в колледж с единственной целью – получить образование, а в дальнейшем работу. Когда вся работа по учебе приводилась в безукоризненный вид, он созванивался с родителями или кидал теннисный мяч об стену. Я представлял, насколько сложно мне будет донести до него только что испытанное, но я понадеялся на еще не остывшую голову и все же решил попробовать.

– Ты что-нибудь слышал об алтерианстве? – я начал издалека.

– Секта, основанная в 1973 году Стьюи Бритчем. Отличается весьма неординарным устройством, – как по листку заговорил Фрай и приятно меня удивил. Он, видимо, много знал об этом, и я решил этим воспользоваться.

– Та-а-к…

– Ключевые фигуры веры – сознание и подсознание человека, мыслительные процессы, а так же чистый, как выражаются последователи, разум, незапятнанный социальными установками и запретами.

– Ты, я смотрю, в курсе…

– Буквально на прошлой неделе наткнулся на статью в газете. Там говорилось о том, что движение вновь набирает обороты, вот я и решил покопаться в библиотеке в конце 13-ой улицы. Тогда немного домашки задали… – будто оправдывался Фрай, – а ты это к чему? – он пристально глядел на меня.

– Ну, пока ты пачкал страницы своими жирными пальцами, я занялся практической частью…

Фрай закрыл лицо руками и через секунду, не меняя положения, сказал:

– Зачем?

Вопрос обескуражил. Я подыскивал слова, пока он распиливал меня взглядом пополам, перпендикулярно полу.

– Давай, я объясню, как все было? Покажу изнанку, так сказать.

Он показал одобрение соответствующим жестом. Я начал. Опущу вступление и первые пятнадцать минут моего монолога и поведаю основную часть.

–… включается эта шаманская мелодия с бубнами, отдалёнными звуками медной чаши; шторы задвинуты, мы сидим, образовав круг… Я делаю вдох, и в нос ударяет запах благовоний; голова, как чугунная. Я открываю глаза…

Фрай перебил меня пару раз глупыми вопросами про температуру, благовонии и про что-то еще. Тем не менее слушал он внимательно, изумляясь там, где изумлялся я, затаивал дыханье в нужных моментах. Уже в процессе рассказа я понял, что осуждать он меня не собирается. Но впоследствии выяснилось, что я ошибался.

– Ты знаешь, что секту еще в девяностых признали незаконной и экстремистской?

Он умел ставить в тупик и обличать своими высказываниями.

– То есть? – недоумевал я.

– То есть, это угроза для социальной стабильности. Концепция их деятельности привлекательна для молодых людей – восторг, выбросы дофамина… Подростки (хотя старшее поколение этим тоже грешит) бросают учебу, отстраняются от родителей, отказываются работать. Другие распространяют эти диски, эти вонючие палочки… И… Сидят сутками в своей нирване! – Фрай будто выбился из сил под конец.

– Это выбор каждого. Не вижу тут какой-то катастрофы, – я намеренно отвел глаза.

– Рабочей силы не хватает. Все становятся «просвещёнными», доходят до каких-то «истин». А на деле что? Сидят и языками чешут.

– У меня есть другая версия… – начал я, но Фрай за секунду прочитал мои мысли.

– Власть боится, что стадо поумнеет и раскусит их замыслы, бла-бла-бла, – язвил он, – чтобы дойти до этого, необязательно часами сидеть у магнитофона и ловить дзен, – недовольное выражение его лица сменилось на сочувствующее, – Томас, просто начни верить людям, верить науке…