Читаем Люди полностью

Рафаэль Рафикович привычно вошёл и сел на скамью в полупустом вагоне, раскрыл потрёпанную книжонку, содержавшую нудное псевдоисторическое недоисследование о революции в России относительно популярного автора-неврастеника, и нисколько не задумываясь, сугубо автоматически читал её ровно до того момента, пока не доехал до нужной станции. Книг он не любил, точнее, любил популярный псевдоинтеллектуальный словесный мусор, публицистику, детективы, фантастику и прочее, то, над чем можно не думать, и читал его для того, чтобы выглядеть в собственных глазах просвещённым человеком, который в курсе модных тенденций. Однако блеснуть эрудицией ему было не перед кем, друзей он не имел и обсудить прочитанное ни с кем не мог, даже с Сабриной Владиковной, поскольку считал её несоизмеримо ниже себя. Было время, короткое в сравнении с протяжённостью всей жизни, лет так с 17 до 26, когда он пытался сознательно знакомиться с полноценными литературными произведениями, но научиться что-либо в них понимать Рафаэль Рафикович не смог, поэтому вскоре бросил это гиблое для него дело, причём с раздражением. «Хватит себя насиловать. Проблема не во мне, а в них. Это они потеряли актуальность, посему и непонятны современному человеку», – подумал недоумок, потерпев очередную неудачу.

Отмерив привычное количество шагов от метро до дома, Рафаэль Рафикович грузно поднялся по лестнице, открыл дверь и очутился в тонкой темноте стихии своей обречённости, в которой он являлся и пленником, и безраздельным господином. Но на пафосные жесты и горестные размышления мужчина тоже был не способен, поэтому он включил свет, разделся, разулся, пошёл на кухню, ритуально взглянул на крюк в потолке, оставшийся от газовой трубы (во время последнего ремонта дома (не квартиры) перенесённой в более подобающее место, вытащить который не составляло никакого труда, но требовало хоть малейшего желания), сделал себе бутербродов на ужин, пошёл в свою комнату, включил телевизор и провёл перед ним конец вечера. Что имелось в сухом остатке прошедшего дня? Рафаэль Рафикович встретил несколько новых лиц, в том числе меня, к которым был совершенно равнодушен, поболтал с коллегами, презиравшими его до глубины души за чванство, подписал несколько бумажек и всё. В буквальном смысле всё. Исчезни он завтра, мир этого не заметит, как не заметит исчезновения каждого из нас, энтропия даже такого ничтожного образования, как человеческое общество, – вещь неподатливая, чтобы повлиять на неё, необходимы колоссальные усилия, а не аутичные фантазии на тему теории хаоса. Впрочем, с Рафаэлем Рафиковичем дело обстояло даже хуже, чем со всеми остальными. У него не было ни родных, ни друзей, и на работе его хватились бы не сразу. А кто станет хоронить выродка? У него не останется даже наследников. Глубокой ночью, ставя на телевизоре время до отключения в намерении заснуть под бесцельный шёпот, Рафаэль Рафикович вдруг ощутил сильный страх, его сердце бешено заколотилось, голова начала раскалываться. То ли приступ являлся предвестником серьёзной болезни, то ли он усмотрел в для него непонятном, исследуемом лишь из окон квартиры мире пугающее несоответствие с собственными представлениями. Гордость не позволила мужчине обратить внимание на произошедшее, хотя самолюбие советовало обратиться к врачу, предвкушая забытое чувство заботы постороннего человека. Однако первая в конце концов победила, поскольку приступ более не повторился.

XXXVI

Следующий день был таким же, как предыдущий, и через неделю ничего нового в жизни Рафаэля Рафиковича не произошло. Черед две мы оканчивали курс, который вызывал подозрение в наглой профанации, о чём никто не желал высказываться вслух, ведь мы учились в Москве, а значит так всё и было задумано изначально. Для Рафаэля Рафиковича выпуск тоже являлся обыденностью. Он бесстрастно раздал нам свидетельства о повышении квалификации, его помощница снимала момент вручения на фотоаппарат для страницы центра в сети, и мы разошлись восвояси. Никто ни с кем не подружился, никто ни с кем не поссорился, никто ни с кем никогда более не увиделся, только я совершил одну большую глупость. Мы с Людмилой несколько дней приходили и уходили вместе, в первую поездку на метро и по дороге в общежитие она без остановки болтала о коллегах, о том, какие они все тупые и пошлые, не заслуживают занимаемых должностей, и особенно честила свою подругу Надежду. В конце концов, стоя на платформе метро я не выдержал:

«Ну ты и завралась. Я думал, вы с ней подруги».

«С Надькой? Конечно. Мы с ней лучшие подруги, у меня ближе неё никого нет. Кроме мамы с папой, конечно, и сестры, и обеих бабушек, и дедушки (один у меня уже умер), и тётки по маминой линии, и её двух сынков. Знаешь, какие они пьяницы? Боря ещё куда ни шло, а Витя всё из дома тащит, пропивает, и жену бьёт, и детей».

«Мне это совершенно не интересно. Я не могу понять, как ты можешь так говорить о собственной подруге?»