Читаем Люди полностью

Отвернувшись к окну, я вдруг почувствовал недостойность, позорность данного разговора и не по причине его содержания, оно казалось мне вполне нейтральным, но потому, что в нём отсутствовал смысл. Было очевидно, что он не имеет конечной цели, существует только чтобы заполнить пустоту, а не выяснить истину, от которой сейчас находился так же далеко, как и в начале, то есть являлся попросту бесполезным. Потом я отвлёкся окончательно и, глядя на простиравшийся до самого горизонта и уходящий далеко за него город, вновь ощутил, как и когда-то тёмным морозным утром при свете звёзд, абсолютную затерянность в бытии. Только тогда я был один, а сейчас вокруг меня сидело множество чужих людей, что нисколько не изменяло моего впечатления. За стёклами торчала макушка дерева, то ли тополя, то ли клёна, то ли какого-нибудь ещё – не знаю, не знаток, – но очень высокого, раз оно дотянулось до седьмого этажа. Его листва слегка колыхалась на ветру, попеременно демонстрируя то тёмную верхнюю, то светлую нижнюю сторону, и казалось, будто это происходит в такт монотонному спору рассевшихся вокруг меня недоумков. Хотя справедливости ради надо сказать, Рафаэль Рафикович являлся самым сведущим из всех нас. За деревом виднелись другие помельче, оттенявшие безвкусную красноту соседнего здания, за которым серела улица, пусть и шире любой в нашем городке, но в Москве она выглядела как самая что ни на есть второстепенная. На противоположной стороне стояли убогие пятиэтажки из тех, что должны быть снесены для улучшения облика столицы. Помню, когда по телевизору развели всю эту суматоху с обновлением, некий лжефилософ-недописатель ляпнул, что оно задумано в целях лишить людей их семейных очагов. Тогда мне это показалось аутичной дурью. И сейчас я не изменил своего мнения, поскольку не увидел в сносе торчащего поодаль уродства ничего плохого. Вряд ли кто-либо при планировании дорогостоящей аферы задумывался о чьих-то семейных очагах, им было плевать. И потом, насколько же убогими должны быть семейные очаги, расположившиеся в столь неприглядных строениях? Не лучше ли действительно их разрушить и создать новые, чтобы не тащить в будущее убожество краснорожей вакханалии, столь непосредственно сохранившееся в унылых зданиях, уже своей планировкой презирающих право людей на частную жизнь в достойных условиях? И далее деревья перемежались домами старой и новой постройки, улицами и проспектами с массой людей, из которых ни один не был мне близок, и пустыми пространствами, на которые мне было непривычно смотреть, поскольку в нашем городке дворы располагались вплотную.

«Итак, господа, на этом наше занятие оканчивается, – до моего уха вдруг донеслись слова Рафаэля Рафиковича, и я заметно оживился. – Впереди у вас лекция Вальдемара Тофиковича, а перед ней, по условиям нашего контракта, мы обязаны организовать вам питание. По счастью на первом этаже находится неплохая закусочная, с которой у нас давние договорные отношения на предоставление бизнес-ланчей. Оленька, моя помощница, с которой вы познакомились утром перед занятиями, раздаст вам талончики, и давайте мы организованной группой спустимся вниз, а потом так же поднимемся, чтобы никого не задерживать и вовремя начать следующее занятие. Полагаю, никому не хочется оставаться здесь долее необходимого».

XXXV

Рафаэль Рафикович спустился с нами. Поздоровавшись с хрупкой девушкой, подававшей подносы с бизнес-ланчами, привычной рукой взял один, в одиночестве сел на своё излюбленное место у окна и принялся обыденно поглощать пищу. У нас, как и у него, она состояла из жидкого безвкусного супа с парой веток цветной капусты и кусочков разварившейся картошки и моркови, гречки с отвратительными дешёвыми сосисками, отдававшими навозом, и газированной воды или сока на выбор. Я выбрал газировку, о чём впоследствии сильно пожалел, поскольку мой кишечник и без неё стал разбухать от газов. Она же усугубила ситуацию, и следующие два занятия я не знал, куда деваться. Но если я попал в столь комичную ситуацию внезапно, то для Рафаэля Рафиковича такая еда являлась совершеннейшей нормой, по тому, как он ел, было видно, что это его единственная нормальная пища за день. Он неспешно уплетал за обе щёки, тщательно разжёвывая каждый кусочек, медленно запивал его соком, дабы всё, что могло невзначай застрять в зубах, обязательно попало в желудок, потом не без удовольствия встал, отнёс поднос на стол для использованной посуды, и одним из первых вышел из закусочной, чтобы оказаться в своём кабинете.