Читаем Лягушки полностью

Мастер Хао. Было бы с чего сыр-бор разводить, и гневаться нечего, чтобы прикрыть свою неправоту. Ну поднимешь ты кулак выше дерева, ну повыскакивают у тебя вишенки из глаз, ну вырастут рога, как у козла, ну вылетит изо рта птичка, да хоть с головы до пят свиной щетиной покройся, как был придурком, так и останешься! Факт остается фактом, стамеской по камню не высекают!

Тетушка (насмешливо). Так лихо небылицами сыпать ты не из пьес Кэдоу научился?

Мастер Хао (указывая на Цинь Хэ). Тебя через каждые пару месяцев нужно на три месяца в Маэршаньскую психбольницу определять. Там тебя в смирительную рубашку оденут, успокаивающего дадут, а если и этого мало, на электрический стул посадят. Так отрепетуют, что кожа да кости останутся, и глаза вытаращишь, как сирота африканская. Вон у тебя вся мордашка мухами обсижена, словно кусок старой штукатурки, сбежал оттуда еще на пару месяцев? Завтра или послезавтра опять надо туда отправляться? (Очень правдоподобно имитирует сирену «Скорой помощи», Цинь Хэ начинает дрожать всем телом и встает на колени.) На сей раз выпускать тебя не следует. Если таких, как ты, с маниакальным психозом отпускать, это может добавить дисгармонии в это гармоничное общество!

Тетушка. Хватит уже!

Мастер Хао. Будь я врачом, навсегда бы тебя туда определил, электрошокером бы охаживал, пока пена изо рта не пойдет и не задергаешься в конвульсиях, чтобы такой основательный шок получил, от которого бы и не оправился. А если бы и оправился, чтобы тебе напрочь память отшибло.

(Схватившись за голову, Цинь Хэ катается по полу, издавая душераздирающие вопли.)

Покатайся, осел этакий, позабавляйся. Катайся давай, вон у тебя и лицо вытянулось, потрогай сам, и уши вытянулись, еще немного – и в настоящего осла превратишься, ослы крутят жернов, вот и будешь вокруг жернова ходить кругами.

(Цинь Хэ встает на четвереньки и, высоко задрав зад, изображает, как осел крутит жернов.)

Вот, именно так, славный осел из тебя получается! Перемелешь эти два шэна[117] черных бобов, потом один доу[118] гаоляна. Доброму ослу шоры на глаза не нужны, добрый осел не станет тайком подъедать муку с жернова. Смотри, работай хорошенько, хозяин тебя не обидит, я тебе уже и корм припас, ждет, чтобы ты его схрупал.

Подходит тетушка и пытается поднять Цинь Хэ, но тот кусает ее за руку.

Тетушка. Свинья ты неблагодарная.

Мастер Хао. Я же говорил, чтобы не совалась не в свое дело, ты этих своих детей обихаживай, чтобы не голодали, не мерзли. Но нельзя давать им переедать или слишком тепло кутать. Как ты сама не раз говорила: младенец спокоен, когда немного голоден и немного холоден. (Поворачивается к Цинь Хэ.) Чего остановился? Ах ты лентяй этакий, никак не можешь, чтобы тебя кнутом не вытянуть, только тогда работать будешь?

Тетушка. Перестань мучить его! Он же больной!

Мастер Хао. Он больной? Это ты у нас больная, как я погляжу!

Цинь Хэ с пеной у рта падает на сцену без чувств.

Мастер Хао. Поднимайся, нечего мертвым прикидываться! Ты этот фокус уже не раз показывал! И я эти штучки много раз видел. Такое и жук на навозной куче изобразить может. Нашел чем напугать, ха! Так я и испугался! Помрешь – так и славно! Так что помирай, не задерживай!

Тетушка бросается к Цинь Хэ, чтобы оказать помощь. Мастер Хао не пускает ее.

Мастер Хао (мучительно). Мое терпение уже подошло к концу. Больше я не допущу, чтобы ты в такой форме оказывала ему помощь…

Тетушка двигается влево, мастер Хао двигается в ту же сторону; тетушка поворачивает вправо, мастер Хао следует за ней.

Тетушка. Он – больной! С точки зрения нас, врачей, мир делится на здоровых и больных. Пусть даже вчера он избил моих родителей, если сегодня он заболел, я должна забыть о ненависти и оказать ему помощь; если с его братом при изнасиловании меня случился эпилептический припадок, я тоже должна спихнуть его и помочь!

Мастер Хао (внезапно застыв, мучительным шепотом). Наконец ты призналась, у тебя все же были туманные отношения с ним и с его братом, которые нельзя ни четко объяснить, ни понять.

Тетушка. Это все прошлое, это многотысячелетняя история цивилизации, всякий, кто признает историю, – исторический материалист, а тот, кто не признает ее, – исторический идеалист!