Читаем Лгунья-колдунья полностью

Так что этот вопрос отпал. Но остальные падать не хотели и толпились вокруг Ланы, изматывая девушку до изнеможения. Горе и ужас Ленкиных друзей, которые надо было максимально искренне разделять, и одновременно — грозящее скандалом нытье выздоравливающей, к счастью, Осеневой.

Как только Лена почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы вставать, относительно спокойная жизнь Павла Матвеевича и Ланы закончилась. Память к Осеневой возвращаться все еще не желала (поддавшись, видимо, на мысленные уговоры Ланы), и Лена с ума сходила от неведения. Черный провал, на самом дне которого прятались последние три месяца ее жизни, притягивал все сильнее. Неудержимо хотелось подойти к самому краю и заглянуть туда. Но с не меньшей силой что‑то внутри отталкивало Лену от этого края. Что — девушка понять не могла. Ведь, по словам Ланы, в эти три месяца ничего особенного не происходило — поездка на Север состоялась, и, хотя непознанное так и осталось непознанным, отдохнули они неплохо. Потом — привычная жизнь, работа, посиделки с друзьями, сплетни с Ланой. В общем, ничего такого, от чего сердце вдруг начинало бы колотиться о грудную клетку, словно обезумевшая птица. А руки начинали трястись так, что невозможно было удержать ложку.

Тогда почему все это происходило, стоило подойти к краю провала памяти?! Она должна поговорить хоть с кем‑нибудь, кроме Ланы и доктора!

Удерживать Осеневу в клетке неведения становилось все сложнее. Но там, в больнице, это хоть как‑то получалось.

А теперь больница должна была смениться амбулаторным, так сказать, режимом, подошла и встала у порога пора выписки. Держать в клинике достающую до печени пациентку Павел Матвеевич больше не мог, Осенева находилась на грани полноценного такого, всеобъемлющего скандала.

Сколько можно торчать в палате? Почему меня не пускают в коридор?!! Мне нужен телефон!!!

На завтра была назначена выписка. Куда забирать подругу, что ей говорить — Лана не знала. Голова, казалось, распухла от накапливающихся мыслей, приняв размеры и форму воздушного шара.

Да и страх, появившийся в день встречи Ленки с каракуртом, тоже никуда исчезать не спешил. Наоборот, он усиливался с каждым днем все больше. Теперь Лана поняла подругу, рассказывавшую о своих ощущениях. Это действительно было — внезапный ментальный удар в спину, холодный и ненавидящий. Первый раз Лана почувствовала его через три дня после «смерти» Осеневой, после того как она впервые встретилась со всей «северной» компанией. Ребята сами пригласили ее как свидетельницу кошмара, случившегося с их Ленкой.

Они посидели тогда, как и сегодня, в квартире Плужниковых, помянули мать Дины, которую похоронили накануне, Вадима, Антона и, само собой, Ленку. Лана, сославшись на то, что она за рулем, не пила.

Было трудно, очень. А на следующий день, когда Лана заехала по пути на работу в супермаркет за свежим йогуртом, она и почувствовала на себе этот ледяной, выбирающий, как говорила Ленка, взгляд. Отчужденно‑оценивающий, словно неведомый кто‑то решал судьбу девушки. Дать ей пожить еще или уже достаточно?

Сегодняшняя же встреча с «северянами» окончательно добила Лану. Вроде бы все было нормально, боль от утраты стала менее острой, они относительно спокойно обсудили план дальнейших действий, так почему же так погано?!

Почему весь вечер, а к концу встречи — особенно, у нее нарастало ощущение наползающего мрака? Казалось, что сквозь все щели, из окон, из‑под плинтуса в комнату втягиваются щупальца липкой, удушливой ненависти, они становятся все длиннее, все больше. Они постепенно оплетают всех собравшихся за столом, но остальных — так, словно бы мимоходом, по пути к ней, к Лане. А после упоминания о способностях Кирилла щупальца внезапно превратились в ледяной кокон, сковавший девушку. Она с трудом могла поддерживать беседу, отвечая порой невпопад.

Страх усилился многократно.

Потому что Лана поняла — безумцем, жестоко расправляющимся с «северянами», был один из них.

И не обязательно быть мисс Марпл, чтобы сделать вполне логичный и одновременно жуткий вывод — главной целью психа на данный момент стал Кирилл. Который уже сегодня вычислил бы ублюдка, не случись форс‑мажора на стройке.

Вот в таком «радужном» настроении и пришлось тащиться в холодную октябрьскую ночь, дабы притомившийся от долгого валяния в квартире пес мог размять лапы и излить душу. Еще и Кирилла все нет!

— Давай, дружище, сам, — девушка распахнула входную дверь, пропуская ломанувшегося к лифту алабая. — Только не расплескай накопленное до ближайшего газона.