Читаем Лев и Корица полностью

Справочники говорят, что синдром Бругада – наследственное заболевание, обусловленное мутацией гена SCN5A, расположенного в плече p 3-й хромосомы и кодирующего биосинтез белковых субъединиц натриевого канала кардиомиоцитов.

Бешеное сердцебиение, аритмия, обморок, внезапная смерть.

Доктор Далла Вольта из веронской клиники «Монвиверна», куда поместили Корицу, был явно смущен, когда я не смог ничего рассказать ему о родителях Корицы, ее родных и близких.

– Разрез глаз, эпикантус – монгольская складка, тип черепа позволяют предположить, что среди ее предков были выходцы из Азии, – сказал врач. – Судя по всему, она не знала о синдроме Бругада, который развивался на фоне дистрофии миокарда, а значит, не получала и надлежащего лечения. Сейчас мы можем лишь поддерживать ее в более или менее стабильном состоянии, наблюдать и молиться, чтобы деградация сердечной мышцы не приняла фатального характера. Слишком всё запущено, слишком…

По возвращении в дом княгини делла Гарда мы узнали, что отсутствовали четыре дня, хотя нам казалось, что прошло всего несколько часов. Впрочем, у дьявола особые отношения с пространством и временем.

Пина была встревожена – и при ходьбе не звякала и не посвистывала, что, вероятно, должно было свидетельствовать о глубине ее сострадания к нам, потерявшим Клодин.

Мы договорились, что расскажем княгине только самое необходимое. Когда Пина услышала, что Клодин осталась там, в Стеклянной церкви, она только развела руками и склонила голову.

Ужинать мы не стали, ограничились сыром и вином.

Надо отдать должное Пине: она не стала наседать на нас с расспросами.

Корица долго принимала душ, а потом сразу легла под одеяло и взяла меня за руку.

– Почему ты не ответил Фосфору? – спросила она. – Когда он спросил, хочешь ли ты быть отцом Кло, – ты промолчал.

– Ему и не нужен был мой ответ.

– Мне – нужен.

– Я не знаю, что сказать, Кора. Наверное, я действительно психопат, лишенный способности к любви. А может быть, всё дело в том, что мужчины не сразу привыкают к мысли об отцовстве… тем более что о настоящем, биологическом отцовстве тут и речи быть не может…

– Тебе нравилось, когда она называла тебя папой… И в каком-то смысле ты и был ее отцом – ведь это ты извлек ее из Клода…

– Да, но сама видишь, чем это обернулось…

– Она такая же убийца, как и я.

– Ты не можешь быть в этом уверена!

– С каждым днем уверена всё сильнее. Но это тебе, кажется, не мешает…

– Я просто не знаю, что делать с этим знанием. Оно никак не влияет на мое отношение к тебе, поэтому… – Я развел руками. – Не знаю, что и сказать.

– Значит, ты не боишься, что однажды ночью я вдруг схвачу бритву и ни с того ни с сего перережу тебе горло?

– Кора!

– Она же не погибнет там в первый день? Боже, о какой роли в битве можно говорить, когда речь идет о десятилетней девочке!

– Будем надеяться.

– Ну да, ничего другого и не остается…

– Не спится?

– Ужасно хочется, но что-то никак…

– Да всё не так. – Я помолчал. – Нам предстоит смириться с тем, что Кло рядом не будет. Она останется частью нашей жизни, но коснуться ее руки мы не сможем. Хотя… может быть, когда-нибудь, в другой жизни… через много лет, возможно, мы и встретимся…

– Она нас не узнáет. Да и забудет. Дети быстро забывают.

– Придется и с этим смириться.

– Как же… чем же мы будем жить?

Я промолчал.

– Ты хотел бы где-нибудь осесть? Ну, поселиться в каком-нибудь городе, на рассвете пить кофе, на закате – вино, ни о чем не жалеть, заниматься чем-нибудь никому не нужным… живописью, нумизматикой, изучением Каббалы… кем бы ты хотел стать в следующей жизни?

– Перчаткой на руке, – сказал я, укладываясь рядом с ней. – Перчаткой на твоей руке…

* * *

Это случилось ранним утром, когда я еще додремывал, а Корица взялась за разбор вещей Кло.

Услыхав крик, я вскочил и бросился к Коре.

Она стояла у окна с большим листом бумаги в руках и учащенно дышала.

– Вот, – прерывающимся голосом сказала она, протягивая мне бумагу, – это она на днях нарисовала…

Это был набросок всё того же портрета Джоконды, которую Кло то рисовала карандашом, то писала гуашью или маслом. Портрет, поразивший Корицу, был исполнен в смешанной технике – карандаш, гуашь и чуть-чуть масла. Джоконда была изображена на черном фоне, по краям прорывавшемся как будто алыми языками пламени. Черное не было совсем уж непроницаемым – откуда-то из его глубин рвались на волю чудовища – косоротые, клюворылые, бельмастые. Черты лица Джоконды были как будто чуть-чуть сдвинуты, и этого оказалось достаточно, чтобы ее облик приобрел явственно зловещий оттенок, а взгляд выражал злобу и презрение. Кожа ее местами бугрилась, едва сдерживая рвущихся наружу демонов. До мурашек.

– Начало ужасного, – пролепетала Кора, массируя грудь.

– Кора…

Она резко повернулась, откинула в стороны шторы, распахнула окно – и упала в обморок.