Читаем Лес полностью

- Нет, - искренне ответил Уинки, - я просто вошел в дверь.

- Как? - сказал Осел. - Как?! Как?!

С каждым "как" его голос обретал былую мощь.

- Значит, я трачу на него общественно полезное время, а у него даже нет разрешения на пребывание?! Убрать!

Уинки опять схватили под мышки и через несколько секунд он уже восседал на траве у ворот. Жизнь леса текла своим неизмеримым чередом. Пели птицы, зеленели деревья. Только из притворенных ворот доносилась речь с новой силой разбушевавшегося Осла.

- Он вошел через дверь! Через дверь, говорю я вам. Что?!! Измена?! Хамство!!! Расстрелять!

Чьи-то руки сорвали с петель маленькую красную дверцу и принялись замуровывать образовавшуюся дыру не первой свежести кирпичами. Через пять минут все было кончено. Из-за стены доносились выстрелы и пробитая пулями красная дверца упала на землю.

"Что ж, до свидания, четырехмерная мельница", - сказал Уинки и пошел дальше. И вышел на висящую тропинку. И это была обычная пыльная тропинка, обросшая придорожной крапивой и лопухами. Единственное, что ее отличало от ее сестер, то, что она ни в чем не бывало висела в воздухе этак в двух метрах над землей. Уинки ступил на нее, она легонько качнулась, и из-за ближайшего дерева выступил человек. Было ему лет 50. Худой, невысокий блондин, затянутый в зеленый комбинезон, заляпанный белой краской. Из-под высокого сморщенного лба на Уинки косили неглубоко прозрачные подглуповатые глаза и редкая черточка усов приподнималась над тусклой улыбкой, словно он улыбался нехотя, по долгу службы. Его подчеркнутую безусловную реальность портила только полная его прозрачность.

- Ну что, Уинк, присядь, потолкуем, - сказал неожиданно высоким голосом и присел на тропинку, свесив ноги вниз, - меня зовут Страх.

8

- Кому ты нужен здесь? Кому из всех тех прекрасных людей, которые живут в этом прекрасном лесу?

Попробуй-ка ответь. Ах да, ты говоришь, нужен. Ты вспоминаешь их лица, слышишь их слова, чувствуешь их взгляды. А если взглянуть глубже? Ты еще помнишь своего любимого Дэвида? Ты хочешь сказать, что нужен ему. Ошибаешься. За пригоршню консервированных снов он отдаст и тебя, и меня, и еще десяток своих родных и близких. А что же ты хочешь? Отнять у него Право видеть сны? А что ты дашь ему взамен? В том-то и дело. Тебе нечего предложить ему. Свою дорогу он выбрал сам и еще не известно, так ли она пагубна, как полагают. Сейчас же его жизнь наполнена до края. Представь себе мир, в котором нет плохих и хороших, мир без волнений, есть только яркие ослепительные сверкающие краски, заполняющие все вокруг. Они смешиваются, танцуют, они живые, и ты среди них столь же прекрасный. Разве это не мечта человека? А что ты хочешь предложить ему взамен? Сомнительное удовольствие вечных скитаний, возможность переживать свои животные интересы, возвышенно их переименовав? Млеть при виде раскрашенной самки, не уступающей своим подругам в похотливости и вероломстве? Поставить на нее, как на карту своей жизни и, естественно, проиграть? Он уже имел счастье сыграть в эту карту, ты видишь, чем это кончилось, или ты считаешь, что следует тратить силы, пачкая бумагу никому не нужными виршами, в надежде на то, что сумеешь сказать что-либо несказанное за несколько последних веков, похожих на тебя, идиота. Ошибаешься. Так подсчитай сам. Впрочем, ты знаешь это и без меня. Просто боишься себе признаться. Надо же, Уинкль. Чем еще хорош этот мир, который ты так отстаиваешь. Он прекрасен? Да. Но ведь люди устроены так, что они просто не могут этого понять. Поглазев на прекрасное от силы пяток минут, они тут же бегут дальше удовлетворять свои физиологические и прочие потребности. И эти существа еще мечтают о свободе. Да при малейшем проблеске свободы они забираются по своим норам и щелям и протягивают первому попавшемуся свои руки, чтобы тот соизволил надеть на них наручники лжи, логики, или чего-нибудь другого и...

На каком-то этапе этого монолога Уинки задумался и отключился: "Везет мне на речи: сначала Снупи, потом Осел, теперь вот этот". Даже в мыслях он не стал искать названия существам вроде Страха, ибо по самой своей природе был брезгливым и не любил падали, даже пожалел о том, что чересчур воспитан, чтобы плюнуть в полупрозрачный контур собеседника.

Страх, по-видимому, не первый раз вел подобную беседу, поэтому быстро понял, что говорит впустую.

- Ну ладно, Уинки, я понимаю, что убедить тебя не смогу, моя прямолинейная логика слишком резка для твоих рафинированных мозгов. Но смотри, что говорит твой друг, такой, же, как ты, идеалист.

Покопавшись в портфеле, он вынул конверт и старательно, не показывая Уинки адрес, дал ему сложенный вчетверо лист. с первого взгляда Уинки узнал почерк Дэвида. И не сонные, заплетающиеся буквы смотрели на него, но прямые и гордые, словно бы написанные кровью: