Читаем Лапти сталинизма полностью

Другим фактором напряженности в северной деревне середины 1930-х годов было развивающееся быстрыми темпами ударничество. Политическая пропаганда — помимо всяческой рекламы ударничества и ударников — представляла последних еще и объектами притеснения со стороны как врагов колхозного строя, так и «бездушных» и «погрязших в бюрократической рутине» руководителей колхозов. Обвинениями в адрес председателей и других представителей управленческого звена коллективных хозяйств наполнены выступления делегатов второго краевого слета сталинских ударников животноводства: «Предсельсовета и предколхоза бывают редкими гостями у меня на скотном дворе. Предколхоза не интересуется, не заботится о развитии животноводства, как этого требуют партия и правительство», — жаловалась ударница Некрасова из колхоза «Стрела» Холмогорского района. «Я должна пожаловаться, что председатель колхоза меня долго не отпускал» (на слет. — Н. К.), — заявила доярка колхоза «Озерки» Нюксеницкого района Конищева; «отношение к сталинским ударникам плохое, особенно со стороны отдельных руководителей колхоза», — утверждала Е. Кулакова, ударница из Пинежского района[227]. Складывается впечатление, что вражда между ударниками и аппаратом колхозов не была безосновательной. Ощущение собственной избранности и повышение личного социального статуса ударников способствовали тому, что они все чаще вмешивались во внутренние дела колхоза, нарушая тем самым сложившееся там status quo. Например, колхозница колхоза «Ленинские искры» следующим образом описывала свои разногласия с односельчанами: «Нас иногда травят в деревне враги советской власти. Был со мной такой случай, когда на 3 съезде колхозников ударников я выступила и говорила о дезертирстве и саботаже отдельных колхозников с лесоэкспортного фронта, то после когда я вернулась со слета, меня взяли в деревне в переплет. Стоило больших трудов доказать сознательной части колхозников правоту моих выступлений на слете. После этого наш колхоз стал работать лучше»[228]. Вряд ли выступление Сибирцевой на слете могло вызвать одобрение у большинства крестьян, при их отмеченной выше «любви» к лесозаготовкам. Вряд ли его позитивно оценивало и руководство родного колхоза, которому в любом случае приходилось отвечать за слабую организацию «наступления на лесоэкспортном фронте». Однако у Сибирцевой имелось завидное преимущество, будучи «на ты» с властью, она использовала популярные пропагандистские клише, объявив своих противников «врагами советской власти».

Сегодня 1937 год ассоциируется прежде всего с апогеем сталинских репрессий. В таком качестве он оказался вписан не только в учебники истории, но и в самосознание российского общества, став значимым, хотя и мрачным, «местом памяти» нашего социума. Этим обусловлены и многочисленные обращения исследователей к этой исторической вехе, и неоднозначность их оценок. В 2002 году в научной печати появилась статья московского историка Ю. Н. Жукова, в которой он доказывал, что Сталин и его соратники готовили конституционную реформу в СССР. Последняя, по мнению Жукова, предполагала демократизацию выборов в советы и партийные органы. У планировавшейся реформы, по его утверждению, было немало противников среди партийных деятелей, и первоначально инициированные Сталиным репрессии касались только узкого круга этих лиц. Однако опасавшиеся реформы широкие круги партийной номенклатуры (среди которых, по мнению Жукова, были и региональные лидеры) якобы перехватили инициативу и развернули массовые репрессии. В результате последующих событий конституционная реформа была забыта, а партократия фактически победила Сталина[229]. С Ю. Н. Жуковым полемизирует И. В. Павлова, оспорившая в своей статье практически все его выводы. Исследовательница утверждала, что «самая демократическая в мире» сталинская конституция не имела ничего общего с реальной жизнью, выборы в Верховный Совет не могли изменить политического строя в СССР, поскольку этот орган имел декоративный характер, репрессии начались задолго до 1937 года, а региональные руководители, осуществляя репрессивную политику на местах, исполняли прямые указания Политбюро[230]. С этими доводами И. В. Павловой в этом вопросе можно согласиться, однако ее объяснение также не дает ответа на вопросы: почему вообще стали возможны репрессии? как советское общество реагировало на эту политику? Сам же спор, развернувшийся на страницах журнала «Вопросы истории», свидетельствует о противостоянии в отечественной науке тоталитаристких и ревизионистских — в их российском, несколько политизированном прочтении — оценок сталинской политики 1930-х годов.