Читаем Лапти сталинизма полностью

Не менее обсуждаемой темой в деревне были лесозаготовки. Судя по всему, крестьяне Севера ненавидели их всей душой. Во всяком случае, крестьянские жалобы на низкие расценки, плохие бытовые условия и питание, сложность работы и практически принудительные методы привлечения жителей села к лесозаготовкам стали общим местом политических сводок 1930-х годов. Лесозаготовки казались столь бессмысленными, что некоторые из крестьян даже публично высказывались о своей готовности оказать вооруженное сопротивление власти, лишь бы избежать несения этой государственной повинности. Протестные настроения крестьян против работы в лесу находили свое отражение в различного рода слухах. Например, в Усть-Куломском районе циркулировала информация о восстаниях против советской власти, якобы происходивших в центральных районах СССР, а также о том, что на реке Печоре стоит крупный вооруженный отряд, готовый к началу вооруженной борьбы с советами в Северном крае. В. А. Попвасев, уличенный НКВД в распространении этих слухов, ссылался на них, призывая крестьян не выполнять государственные поставки и бежать с лесозаготовок[223]. В Кич-Городецком районе в связи с лесозаготовками и вовсе рассказывали сказочную историю о бродящей по лесам восьмиметрового роста женщине, которая давит всех, кто попадется ей на пути[224]. Ввиду этого обстоятельства лесозаготовки предлагалось сворачивать.

Наконец стоит отметить, что у противников лесозаготовок появился другой важный аргумент для прекращения работы в лесу. Активная пропаганда стахановского движения делала сталинских ударников в глазах остальных крестьян в большей степени ответственными и за выполнение обязательств перед государством. Колхозник Севастьянов на собрании по поводу проработки речи И. В. Сталина об ударничестве обратился к членам своей бригады со словами: «Тысячники взялись вырубить по тысяче кубометров, нам нечего делать, можно домой идти»[225]. Похоже, что обособленность ударников осознавали не только они сами, но и их недоброжелатели из числа крестьян.

Да и в целом ситуация на селе после завершения массовой коллективизации оставалась крайне напряженной. Судьбы слишком многих людей перемололи жернова «великого перелома». Сельские активисты продолжали повсюду искать «недобитки кулачества»; последние единоличники, борясь за свое выживание в условиях все возрастающего налогового давления, готовы были винить во всех своих бедах местных руководителей; возвысившиеся и материально укрепившие свое положение в ходе «революции сверху» председатели колхозов боялись возвращения вчерашних «кулаков», люто ненавидя оставшихся на селе родственников и друзей высланных; многие лишившиеся своего имущества крестьяне, на время затаив злобу, лишь ждали своего часа, чтобы поквитаться с обидчиками. И все они время от времени оглядывались на власть. В этой ситуации принятие нового устава сельхозартели имело важное значение. Ш. Фицпатрик писала о том, что его принятие на втором всесоюзном съезде колхозников-ударников ознаменовало поражение тех сил, которые стояли за продолжение испытанных в первые годы коллективизации насильственных методов борьбы за насаждение социализма в деревне[226]. Не могли не заметить эту слабость и на местном уровне. Для кого-то это обстоятельство стало поводом вернуть себе ранее утерянные позиции. Показательно в этом отношении поступившее в крайисполком заявление крестьянки деревни Палуги Лешуконского района К. С. Хахалевой. Она обращалась с просьбой о возвращении ей личного имущества (шкафы, самовары, швейная машинка), обобществленного в ходе коллективизации. При этом К. С. Хахалева ссылалась на то, что их «коммуна» перешла на новый устав сельхозартели, по которому предметы личного обихода должны оставаться у колхозников. Однако вместо того чтобы вернуть ей имущество (чего желала Хахалева), правление колхоза решило их продать. К. С. Хахалева безрезультатно пробовала обращаться в райисполком. И вот написав в крайисполком, она доказывала, что руководство колхоза и райисполкома действуют «в разрез новому уставу артели», «углубляют перегибы 1929 года». Заявление К. С. Хахалевой является примером того, как личные обиды приобретают политический характер: своих оппонентов лешуконская колхозница обвиняла отнюдь не в присвоении своего имущества, а в нарушении освященного именем И. В. Сталина документа.