Читаем Лабиринт верности полностью

— Пожалуй, сегодня все тихо, — Норманит мельком осмотрел зал, не нашел никакой опасности, убедился, что де Мелонье не рыщет взглядом по залу в поисках приключений, и ответил умиротворенно, — Истинно, сестра, сам Единый послал мне тебя в этот мрачный вечер месяца поминовения мертвых кораблей, рад буду развеять тоску твою сей день! — Бенедикт по долгу службы и в силу характера хорошо умел скрывать свои чувства, но Жанетта была ему интересна. Он считал, что охотница совершает важные и нужные дела, уничтожая скверну, в то время как он, норманит, пасет поэта. Несмотря на свое доброе отношение к подопечному, Бенедикт всегда испытывал неприязнь к своему нынешнему заданию. А беседа с охотницей, как он считал, могла бы позволить на время прикоснуться к истинной святости, к настоящим делам церкви. К тому же норманит, отягощенный целибатом, подозревал, что Жанетта, отягощенная обетом безбрачия, возможно, захочет не только побеседовать. Он даже в мыслях допускал, что готов совершить малый грех, ради такой колоритной персоны.

И вместе они покинули зал, держась на расстоянии в три шага, предписанном уставами их орденов, необходимое при общении между представителями ордена убийц и ордена палачей в женском обличье.

Меж тем с подиума разносились славословия в пользу молодого короля, производимые подобострастно, напыщенно и совершенно бездарно одним из вельмож двора маркиза, разряженным как попугай, брыльями же напоминающим бульдога или собакоголового из слуг графини.

За одним из дальних столов, задумчиво поглядывая то на подиум, то на столик, где развлекали друг друга игрою ног под скатертью драгун и магесса, сидел человек в темном сюртуке, по случаю мрачной погоды и темени на сердце, он нервно барабанил пальцами левой руки по рукояти пехотного палаша в лакированных ножнах, и чего-то напряженно ждал…

Наконец на сцену вышел Алан де Мелонье. Он был разряжен в пух и прах, сверкая орденами и наградами различных герцогств и научных учреждений, среди которых особо выделялся крупный рубин в дорогой оправе — дар за стихи от короля. Воодушевившемуся залу он объявил, что сегодня он стихи читать не будет, уступая дорогу юности и красоте, как плотской, так и духовной. Он пригласил на подиум, блистающую платьем с эффектным вырезом и бриллиантами в копне ослепительно черных волос, свою юную особенно обворожительную после купленного по случаю у колдуна графини декокта, сестру. И бесподобная Лили осветила зал прекрасными, написанными самим Аланом стихами о любви и невнимании, об истинных и ложных чувствах, о змеях в людском обличье и кротости юности, не имеющей сил бороться с хищным противником. Под конец она нескромно объявила завороженному залу, что стихи эти она посвятила коронному лейтенанту Антуану де Рано. Распознав подтекст стиха, весь зал устремил взгляды на драгуна и его спутницу, чуть побледневшую, но весьма стойко сдерживающую ярость.

После столь экспрессивного выступления юной бунтарки графиня хлопнула в ладоши и объявила перерыв, в ходе которого гости могли прогуляться, побеседовать, собраться у карточных столов, или отогреть у каминов озябшие руки.

Шелест затянутого по самое «немогу» платья, подчеркивающего небольшую грудь и тонкость талии, уверенные шаги, быстрые взмахи веера, чтобы отогнать жар, внезапно бросившийся в лицо:

— Антуан, — Звонкий голос застал драгуна беседующим со своей спутницей и еще несколькими, быстро, впрочем, ретировавшимися, только для того, чтобы влиться в толпу зевак, гостями, — Вам понравились мои стихи?

— О. Лили, — Лейтенант замешкался с ответом.

— Прекрасные стихи, дорогая, просто прекрасные, — Вмешался в разговор властный голос магессы, вертевшей в руке апельсин, — Очень талантливые, но очень по стилю, форме и размеру напоминающие вашего брата. Местами, к сожалению, слишком напоминающие. Вплоть до плагиата. — Жестко закончила де Тиш.

— Аделаида! — Все еще в замешательстве промолвил Антуан.

— То есть, вы хотите сказать, что не я писала эти стихи? — Звонкий голос дрожит от злости.

— А вы не хотите ли сказать, милашечка, — Звучит как плевок, — Что ни на что не намекали сим виршем, вкупе с оскорбительным посвящением оного?

— Виршем?!

— Не более, — Голос магессы спокоен и торжествующ.

— Может я и украла стихи! И дописала их!

— Весьма, кстати, бездарно…

— Но я, по крайней мере, не ворую чужую любовь!

— О, как помпезно звучит, но совершенно невыразительно…

— Ах! — Голос юной красотки дрожал и срывался, — Ах, Антуан, — Обратилась она к драгуну, беспомощно взиравшему до этого на ссору, вспыхнувшую из ничего. — Что вы нашли в этой, этой, — Визг, — Профурсетке!

— Довольно.

Из руки магессы, пройдя через в момент скукожившийся апельсин, изошел луч зеленой энергии, наполнившей зал запахом земли и цветов. Луч ударил в незадачливую поэтессу, попытавшуюся отшатнуться, и она начала мгновенно покрываться вяжущей каменной коростой. Всего за несколько секунд короста под силой луча дошла до головы девицы и там застыла, не затронув лица.