Читаем Лабиринт верности полностью

Она порывалась отправиться вместе с Бенедиктом, но больная нога не позволяла выдержать ритм безумной скачки. Потому она помогла монаху золотом, напутствием и святым благословением, от которого Бенедикт еще сутки светился золотистым сиянием и не уставал в седле несколько дней.

Сама де Пуатье осталась в графстве. Проводить инквизицию в отношении всех, кто так или иначе контактировал с Антуаном де Рано и черным человеком Вульфштайном. Дело пахло алмарской провокацией. Хуже того — международным скандалом. В воздухе висело слово «шпионаж», на горизонте маячило еще более страшное — «война».

Но все было тщетно. Он опоздал. На час-полтора. Не больше. В порту монах узнал, что человек с широким лицом и сумрачным взглядом взошел на борт старой шхуны, название которой почему-то никто не мог вспомнить. Он ушел. Вырвался из рук. Наградил Бенедикта несмываемым пятном «неудачник». Кому-то очень важно было убить Алана де Мелонье, и этот кто-то преуспел. В сердце норманита закипала жажда мести, граничащей с военным преступлением.

— Доброго вечера, святой брат, — поздоровался человек в мундирном рединготе, сидевший напротив. У него было неприятное, жесткое, алмарское лицо и очень умные глаза. Глаза эти с любопытством, легкой иронией и затаенным пониманием изучали норманита.

— Я занял ваш стол, — Бенедикт хотел было подняться, он жаждал сейчас одиночества и уж тем более не хотел общаться с теми, кого собирался скоро резать. — Извините.

— Нет, нет, — медленно, с достоинством поднял руку собеседник, второй он придержал палаш в черных, лакированных ножнах, начавший падать после резкого подъема монаха, — Прошу останьтесь. Нам есть о чем поговорить. Вы не успели его поймать. И не сумели выяснить, кто он. Я вижу, вы уже начали подозревать алмарскую разведку. Это нежелательно. Я хочу пролить свет на кое-какие детали. А потом мы вместе поищем способ его поймать.

— Я слушаю, — Бенедикт резко сел, его суровый взгляд встретился со взглядом Штурмхарта, там горел терпеливый, ровный, размеренный огонь ненависти. Ненависти к человеку, уплывшему на старой шхуне. К Реймунду Стургу.

Норманит вернулся через неделю. Обратно он возвращался медленно, размеренно, полный тяжелых дум и долгоиграющих планов. Штурмхарт — алмарский агент, — открылся ему. Этот осторожный и умный человек, похоже, сумел понять, что жажда мщения монаха много выше его верноподданнических чувств. К тому же Орден не всегда соглашался с официальной светской политикой, почитающей алмарских шпионов вредными.

Норманит осознавал, что не сумеет добраться до человека, заказавшего Алана, он силен и опасен, но принести возмездие кому-то, столь могущественному, было за пределами его сил. Но душа погибшего поэта требовала крови. И этот долг монах собирался оплатить. Алмарец пообещал Бенедикту, что как только сумеет выяснить, кем был этот загадочный убийца-перевертыш, он сообщит. Самое худшее предположение — агент Международного Альянса. Тем лучше, это будет славная битва, Орден давно точит ножи на сию неуловимую организацию.

Когда норманит смыл грязь и пыль шваркарасских дорог, провел несколько часов неспокойного сна в своей кровати, в бывшем особняке де Мелонье и немного отдохнул от странствий и потерь, в его комнату, аскетичную словно келья, вошла сестра мертвеца.

Лили Бартолла де Мелонье осталась одна во всем мире, исключая дядек и теток, не интересующихся «худым побегом» — Аланом и его сестрой. Их родители умерли много лет назад от рук разбойников. Теперь норманит остался единственным, кому действительно было дело до девушки. Она была прекрасна затянутая в одежды из тьмы и пурпура, глаза лихорадочно блестели, на щеках выступал загадочный румянец. Лицо будто похорошело от горя.

— Чем я могу быть полезен, сестра моя? — Поинтересовался монах, он не ждал общения, но отказывать несчастной девушке считал низким.

— О да, — улыбка изогнула ее губы манером дьвольским, но безмерно притягательным, — Теперь я сестра тебе, брат Бенедикт.

Монах молча смотрел на гостью, она изменилась больше, чем он мог подумать.

— Единственный брат, — продолжала она не прерванная, стоявшая стройно, будто выпрямленная своей бедой, — Теперь ты будешь защищать меня. А я… заменю его.

— Я понимаю сестра, тебе тяжело, — начал монах, пытаясь остановить ее порыв, пока дело не зашло слишком далеко.

— О нет. Нет, нет, нет, — улыбка и безумный взгляд Бартоллы, говорили сами за себя, — Тяжело мне было, когда ты сбежал в погоню, когда оставил среди чужих, бессмысленных ушей. Теперь мне уже легко. Я заменю его. Буду даже сильней.

Он не смог отказать ей, видя, что теперь только церковь сумеет хоть как-то помочь этой красавице, чей ум помутился от лишений. Ее решительность и дьявольская, неизвестно откуда взявшаяся сила, они полностью подавили волю аскетичного норманита к сопротивлению, бороться просто не хотелось.

— Но что ты можешь? — сделал он последнюю попытку, — Алана долго готовили, есть ли в тебе воля пройти учение?

— Я уже многому научилась, — произнесла она еле слышно и волнующе.