Читаем Лабиринт верности полностью

Торн де Шальгри сбивчиво, с обилием лишних деталей поведал шокированной, почти убитой горем графине о дуэли де Рано и Алана. Ему же в тот вечер выпало утешать сестру несчастного поэта, поскольку норманита Бенедикта нигде не могли уйти, а маркиз — патрон Бартоллы, тем временем успокаивал горе своей будущей жены графини. Именно добряку Торну удалось увидеть, как на утро боль и шок сменились в глазах Лили блеском безумия, и теплыми словами своими умерить странные поползновения девушки, возможно, тем самым сохранив ее жизнь, но сохранив не для добра.

Через пару лет Торн, опечаленный переменами в прочих своих друзьях, на которых повлияла дуэль или же просто течение лет, отправился в Морпаньяк, где постиг высокое искусство кулинарии. Позже он появился в Люзеции, при дворе, найдя заслуженное место среди королевских поваров. В столице Шваркараса он нередко кормил своего друга капитана Дирка вкусными обедами, вспоминая старые деньки. А затем уехал в Алмарскую Империю, став придворным кулинаром одного из эрцегрцогов, обожавших затейливые соусы шваркарасской кухни. Торн прожил длинную, размеренную жизнь, всегда с удивлением и непониманием вспоминая, почему столь многих расстроила смерть выжиги де Мелонье.

Алекс де Гизари был очень взволнован произошедшим. Смерть де Мелонье он воспринял воплощением десницы Рока, а «оборотня» де Рано призраком, посланным забрать жизнь поэта, ибо истинные таланты должны умирать молодыми, в лучах нетленной славы.

Той же ночью он сел за рабочий стол, в своем небольшом, уютном доме и при оранжевом блеске скоротечного свечного света, создал свое единственное, нетленное творение «Зависть преисподней». Этот стих стал началом и финалом поэтической карьеры Алекса, пожалуй сослужив ему неверную славу.

Де Гизари не стал ни колдуном, ни чиновником, но очень скоро его произведение попало в руки герцога Кампани, а затем дошло до самого короля. Век славы стихотворца был недолог, единственный яркий отблеск его таланта привлек большое внимание, его приглашали в свиты властьимущих, слушали в салонах и обсуждали в свете. Но никогда более вдохновение не смогло вновь пробиться через академический формализм поэта. Прочие его стихи, технически совершенные, но лишенные чувства, быстро наскучили, его затмили другие таланты, а Алекс, убежденный в собственном величии, и жестоко обиженный светом, стал жестоким и ненавидимым студентами преподавателем в одном из крупнейших университетов Шваркараса, в провинции Юзац. До самой смерти в 870 году от о.а.и., он сравнивал любое свое и чужое произведение с тем выдающимся стихом, находил отвратным и горько плакал по ночам, не имея возможности вновь узреть блеск совершенства.

Марк де Эль той ночью отправился в свой особняк. Он был груб со слугами и приказал закрыть все двери, никого не выпуская и не впуская. Убедившись, что его «постоялец» еще вечером забрал все свои вещи и коня, Марк понял, что крупно просчитался. Если Дирк де Кабестэ испытал страх перед поддельным де Рано, то Марк скорее погрузился в пучину ужаса. Он осознал, что каким-то образом оказался вовлечен в события, сколь важные, столь и губительные. Он понял, что гибель от этого дела можно обрести много вернее, чем служебные выгоды.

Марк бросился в свой кабинет, походя приказав затопить камин, дрожащими руками, трижды роняя ключ, он отпер особое отделение стола и изъял письма с доносами. Удивленные слуги уже через двадцать минут, отталкивая друг друга от замочной скважины, наблюдали, как хозяин торопливо рвет какие-то документы и бросает их в камин, нервно вороша плотно исписанные листы, в попытке заставить плотную бумагу гореть быстрее.

Затем Марк выпил без закуски бутыль виноградной водки и заснул тяжелым пьяным сном, стеная сквозь зубы.

Через пару дней он имел сложную и длительную беседу с Жанеттой де Пуатье. Марк сначала притворялся, что ничего не знал, затем валил вину на свою служанку-заю, которую предоставил де Рано. Что стоило несчастной жизни и страшных мучений. Наконец он во всем признался, был бит плетьми за глупость, гордыню и нерасторопность, и отпущен, поскольку Жанетта справедлива рассудила, что Марк не доносил не из злого умысла, а по причинам скверного, стяжательного характера.

Сломленный допросами и самими событиями дуэли, де Эль впал в меланхолию, очень скоро стал бесполезен графине как сенешаль, начал прикладываться к бутылке. Постепенно трезвый де Эль начал казаться жителям графства чем-то неестественным. Через несколько лет бывший сенешаль слег и скоро отошел в мир иной тихим пьяницей.

Через полгода после печальных событий дуэли, маркиз де Шаронье и графиня Никкори-Сато сыграли свадьбу. Их дочь унаследовала оба владения, и стала одной из самых важных фигур Кампани, с которой считался сам герцог.

Трюмная критика.