Читаем Лабиринт для Слепого полностью

– А может, сообщили, – предположил Глеб, – и его убрали, чтобы замести следы?

– Нет. Мы провели очень тщательную экспертизу.

– Понятно, – Глеб кивнул.

– Ну что ж, вот, собственно, и вся информация, которой я хотел с вами поделиться.

– Не густо, – сказал Глеб, – но кое-что есть.

– Чем вы собираетесь заняться? – осведомился Поливанов.

– Попытаюсь найти тех, кто торгует наркотиками, и уже через них двинуться дальше.

– Только, пожалуйста, осторожнее, – предупредил Глеба Сиверова Поливанов.

– Да уж понимаю, – улыбнулся Глеб, но его глаза остались строгими и холодными.

– Будьте осторожны, Глеб Петрович, – еще раз попросил Поливанов, покидая мастерскую.

Когда дверь закрылась, Глеб опустился в глубокое кресло, включил погромче музыку и стал размышлять.

Он думал про женщину – ту, которая приходила в мастерскую Малышева и которая могла погибнуть, но чудом осталась жива. А может, если бы наркотики были использованы для четверых, то все четверо остались бы живы… Глеб размышлял о том, как можно найти эту женщину.

А Поливанова он помнил, помнил очень хорошо.

Там, в Афганистане, полковник был всего лишь старшим лейтенантом. Они встречались дважды, и, слава Богу, Поливанов не знал, кто такой Глеб Сиверов и что ему известно.

Два дня поисков не прошли для Сиверова даром.

К концу второго дня он уже абсолютно точно выяснил, какая женщина приходила вместе с Екатериной Сизовой в мастерскую Малышева Игоря Антоновича. Глеб узнал об этой женщине достаточно много.

А в это время сотрудники регионального управления по борьбе с организованной преступностью тоже пытались найти Тамару Колотову, двадцатисемилетнюю натурщицу.

Но их попытки не были такими успешными, как поиски Глеба. Он знал биографию этой женщины, знал, что она мать-одиночка и живет на окраине Москвы, в Бирюлево. А родом она из Саратовской деревни со поэтичным названием Васильковая Роща, Фотографии Тамары Колотовой у Глеба не было, но через одного своего знакомого художника он раздобыл два рисунка. Правда, пришлось распить бутылку коньяка, и в подарок от хозяина пыльной и захламленной мастерской он получил эти два наброска. Глеб сам их выбрал. Он долго рассказывал хозяину мастерской, бородатому и грубоватому мужику, о том, как давно ищет Тамару Колотову, что когда-то, два или три года назад, у него с ней был роман, очень страстный, хотя и не очень продолжительный. И будто с тех пор он словно помешался: ни о ком не может думать, никого не хочет видеть. Якобы он смертельно влюблен в Тамару Колотову – в Томочку, как выражался Глеб.

Бородатый художник-монументалист посочувствовал, как мог:

– Ну и влип ты, мужик! Как муха в дерьмо, – и грязно выругался. – Вот я с бабами вообще не вожусь, я ими только пользуюсь.

Он налил себе полстакана коньяка и посмотрел на Глеба, словно просил у него разрешения. Глеб поднял свой стакан, мужчины чокнулись.

– Ну что ж, думаю, ты ее найдешь. Правда, в Москве много натурщиц, и Тамара не лучшая из них. Но если она тебе так нравится, если ты по ней так сохнешь, то в добрый путь, приятель, А когда бородатый художник узнал, что от наркотиков погиб Игорь Малышев и вместе с ним Андрей Бычков-Бочкарев, его руки задрожали.

– Да, знаю я их, конечно же, знаю. Сколько выпито вместе, сколько разговоров переговорено… Игорю давным-давно свалить надо было из этой сраной страны, свалить за кордон. Тем более, картины у него хорошо покупались.

– Говоришь, хорошо покупались? Я что-то этого не замечал.

– Как же ты это мог заметить, – махнул жилистой рукой художник-монументалист, – ведь он ими торговал через одного мецената, мать его… Так тот меценат дурил Игоря, как хотел. Сам брал его картины буквально за бесценок, а продавал совсем за другие деньги.

– Что за меценат? Никогда о нем не слышал… Хотя у Игоря от меня никаких секретов не было. Да и у меня от него.

– Наверное, он стыдился, что за копейки, за гроши отдавал свои картины.

– Так что за меценат?

– Есть один, живет на Крымской набережной. Фамилия у него гнусная такая – Прищепов, а зовут Альберт. Так вот этот Прищепов не только у Игорька скупал картины. Он и ко мне подкатывал не один раз. Коньяк привозил, шампанским поил… Но я сказал ему: вали отсюда, мудак. Я работы такому дерьму, как ты, не продаю.

– И что, не продал? – поинтересовался Глеб.

– Конечно нет! Я лучше вот так, тебе подарю. Ты мне хоть в душу не лезешь и морали не читаешь. А Прищепов вечно распустит перья и начинает кричать: «Я тебя в свет выведу! Я тебя за рубеж увезу! Вернисаж устрою, в галерее повешу!» – Да что б он сам повесился! – сглотнув коньяк, художник закашлялся. – А ты бери, бери эти рисунки. Они хорошие, хоть на вид и неказистые.

– Да я разбираюсь, – улыбнулся Глеб.

– Разбираешься? – изумился художник.

– Ну да, в общем-то разбираюсь.

– Это в стиле Модильяни, верно?

– Ты смотри, какой умный! Тогда тем более мне радостно: в хорошие руки отдаю. Надеюсь, не повесишь на дверь в туалете.

– Да нет, повешу в рамке на стену.

– Вот это правильно. В дубовой рамке и под стекло.

– Да, я так и поступлю. Послушай, а куда она ходит? – поинтересовался Глеб.