– Побудь, побудь, – улыбнулся кто-то. – Так наплачешься, всю жизнь доволен останешься.

Тут Ваське не понравилось. Хлопнув дверью, он отправился дальше, в двухэтажную светлицу, где находились главные мастерские.

Никогда не виданные станы привлекли его внимание. «Тут мне и быть», – решил он про себя и осторожно прикоснулся к руке женщины.

– Можно, тетинька, с тобой робить?

Работные переглянулись между собой.

– У нас тут везде можно. Всюду не нарадуешься, малец.

Васька рукой погладил край стана. Но в то же мгновение его шлепнуло по затылку.

– Шкуры! – заревел над ним чей-то бас. – Я вам покажу разговор!

Кое-как придя в себя, мальчик забился в дальний угол двора и там просидел допоздна – до тех пор, пока его не позвали вечерять в избу, где он так испугался крыс.

Глава 2

Старательный ученик

Компанейщики строго распределили между собою обязанности: Цынбальщиков и Нестеров ведали работными, выдавали сырье, следили за порядком на фабрике, а Безобразов занимался сбытом готового товара.

Так как полковника хорошо знали Стрешнев, Апраксин и Шафиров, с поставками на казну дело обстояло вполне благополучно.

Самому старейшему компанейщику Турке, человеку глубоко верующему, было поручено следить за «достодолжной тишиной и христианским поведением» работных. Турка рачительно выполнял свой долг. Никто никогда не видел его гневным. Беседуя с фабричными, он не только не дрался, но даже не повышал голоса. Усядется, бывало, перед провинившимся, затеребит сухими, в бурых прожилках пальцами пуговицы на кафтане и так горько упрется в глаза, что становится неловко. Сидит минуту, две, пять. И все смотрит, смотрит…

– Ондрей Петрович! – взмолится наконец работный. – Да ты лучше ударь!

Турка испуганно перекрестится и еще более жутко пронижет взглядом. Словно в самую душу иголками тычет.

Обратятся к нему с челобитной, он сейчас же склонит голову и сложит руки крестом на ввалившемся животе.

– Истинно так. Сбывается реченное: в мире будете иметь скорбь. Одначе разберу. С мастером Германом Струком все, родимые, разберу.

А наутро Герман Струк, придравшись к какой-нибудь мелочи, так нещадно изобьет челобитчиков, что у тех надолго исчезнет охота приставать к Турке с жалобами.

Мало-помалу все работные возненавидели сухонького, с трясущейся головой и немигающими зелеными глазами купчину.

Один лишь Васька души в нем не чаял. Зато и Андрей Петрович не оставался перед учеником в долгу, любил его, как сына.

В будни они встречались на фабрике. Турка неизменно усаживался под образом, брал на колени мальчика и задавал один и тот же вопрос:

– Сетуют работные наши? Весьма, сказывают, худо живут?

– Сетуют, Ондрей Петрович.

Турка не мог надивиться уму и памяти ученика. Васька все видел, точно передавал каждое слово ткачей, знал, чем каждый из них дышит. Как-то Васька прибежал к Турке домой.

– Беда!

– Крест, чадушко… Прежде перекрестись, а потом говори, – пожурил купчина.

Нетерпеливо обмахнувшись щепоткой и отвесив иконам и хозяину по земному поклону, мальчик продолжал:

– Кончать хотят.

– Чего кончать?

– Работу… С понедельника порешили кончать, ежели им заместо рубля с полтиною два рубли в треть не положат.

Оставив Ваську у себя, Андрей Петрович велел заложить колымажку и укатил к Федору Юрьевичу Ромодановскому.

В приказе он застал Шафирова, что-то горячо доказывавшего князю-кесарю. Купчина стал в сторонке, дожидаясь, пока на него обратят внимание. Брызгая слюной и отчаянно жестикулируя, Петр Павлович урезонивал Ромодановского не неволить московских «подлых» людишек подбирать и хоронить валявшихся на всех окраинных улицах мертвецов.

– Ей-богу, взбунтуются. И то сулят подкладывать в хоромы мором недугующих.

– У меня взбунтуются ужот! – зарычал Федор Юрьевич. – Я им покажу кузькину мать!

Однако подумав, он сдался:

– Черт с ними. Завтра на подмогу им выделю два ста колодников. – И повернулся к купчине – А тебе чего еще тут?

Турка передал Ромодановскому все, что узнал от Васьки.

– Вот тебе на! – свистнул Федор Юрьевич. – Доигрались! Как же быть?

– Прибавить, – немедленно предложил Шафиров. – Не закрываться же фабрике.

– При-ба-вить! – передразнил князь-кесарь. – Им, асмодеям, раз потакни, они на голову влезут.

Тут вмешался купчина:

– Можно прибавить, а на поверку вроде и никакой прибавки не дать.

– Как так?

– А так вот. Не по третям года платить, а поштучно. И им добро, и нам не в убыток, потому день и ночь тогда спину гнуть будут, чтоб более штук выгнать.

– Ну уж, придумал! – окрысился Федор Юрьевич. – Они тебе такое пропишут, когда ложь твою на чистую воду выведут, – чертям тошно станет.

– Да небось и на мне крест на шее. Я не так, чтоб уже совсем без прибавки, – пошел на попятную Турка. – Я норовлю по-христиански, как лучше.

Он принялся что-то долго высчитывать, немилосердно теребил пуговицу на кафтане, фыркал и то и дело обращался с немой просьбой о помощи к Петру Павловичу.

– Ладно! – вздохнул он наконец. – К рублику с полтиною пятачок прикинуть можно.

– То не цифирь, – отверг Шафиров.