– Чего ты? – спросил встревоженный Андрей Петрович.

– Слышал я, каково Шафиров ругался. Пропали теперь наши головушки…

Турка умилился душой:

– Полно! Авось милостив Бог.

Утерев рукавом слезы, Васька чмокнул купчину в руку.

– Хочу я сказать, да боюсь.

– Ну, вот… Нешто я страшный?

– Все же боязно.

Купчина насильно втащил мальчика в горенку.

– Знает про что-то, а сказать боится…

– Уж не беда ли? – насторожились компанейщики. – Может, князь-кесарю ведомо стало про нас?

После долгих уговоров и посул Васька наконец сдался:

– Был я давно тому сидельчиком у целовальника…

– Про то уж сколько раз говорил, – перебил его Безобразов.

– Ну и сидели однова в кружале у нас гости торговые. Сидели, значит…

– Ты не байки рассказывай, – прикрикнул на него Безобразов, – а дело!

– А один купчина, – не обращая внимания на окрик, продолжал ученик, – до того кручинился, ажио слеза его прошибла. Грех какой с ним вышел: он товар тихохонько от компанейщиков продал, думал дело одно обернуть, а погодя уж со всеми расчесться. Ну а ватага ночью весь караван, вот те раз, и угнала…

– Эвона как! – вздохнул Турка, полный сочувствия к попавшему впросак неудачнику.

– А сусед, что с купчиной сидел, как загогочет, инда и меня зло взяло. «Ну и дурак же ты, говорит. Да я дважды хаживал в твоей шкуре, и нипочем. А пошто? Обернуться могу. Огонь-то не токмо ко вреду Богом дан, а и к корысти. Прибудешь в Москву, жги сараи пустые…»

– Ладно, будет, – остановил его Цынбальщиков. – Иди себе с Богом. Да постой, на вот тебе пятачок. Купи себе пирогов.

Когда Васька, судорожно зажав в кулаке пятак, исчез, Турка растроганно перекрестился:

– Далече малец пойдет. Не инако быть ему первейшим гостем торговым…

В полночь заскрипели полозья и долгой вереницей поползли с фабричного двора груженые розвальни. А перед рассветом работные проснулись от истошных криков:

– Горим! Пожар!

Глава 5

Под колокольные перезвоны

По улицам двигались толпы. На всех перекрестках стояли бочки с вином и пивом, столы ломились от пирогов, чанов с жирными щами, вареной требухи и соленой рыбы.

В этот день, 21 декабря, вся Москва была сыта и пьяна.

Семь триумфальных ворот, через которые должен был пройти государь, охранялись сильными караулами преображенцев и дворянских дружин. Все арки вызывали восхищение толпы. Но ни одна из них не могла сравняться по богатству и красоте с воротами, построенными на «лепты» гостей. Огромная дуга из меди и серебра от множества драгоценных камней горела, как солнце. Пучки ослепительных лучей заливали шитое бисером и жемчугом полотнище, на котором под знаками Рака и Льва – символами июня и июля, в пылающей колеснице стоял во весь рост кричаще размалеванный царь. На престоле восседала непомерной толщины, словно изнывающая от водянки, женщина, изображавшая «Правду», а чуть в стороне высилась юная, с елейным ликом девушка с зажатым в руках белым крестом «Христианская вера». На заднем плане громоздились московские улицы, ни малым намеком не напоминая те доподлинные тупички и переулочки, по которым проходили живые толпы. Хоромы, церкви, дворцы подавляли своей величественностью и мощью. О покосившихся курных избенках, которыми полна была столица, живописцы благоразумно забыли. Над выдуманной этой Москвой верхом на орле царил царевич Алексей, разящий молниями окровавленного шведского льва. А внизу стояли коленопреклоненные человечки. На них сыпалось зерно, золото и серебро.

Князь-кесарь был гораздо скромнее:

– Неча зря казну тратить, коли война еще не избыта. А порадую я Москву возвеличением титула государева, ибо верю, что таковым наградит его Русь, когда швед будет вконец раздавлен нашими ратями.

И он вывесил перед домом светящуюся надпись:

Петру Великому

Князю изящнейшему

Благочестивому и благополучному

Который собственною храбростью

Всех шведов при Полтаве и Бористене[48]

Разрушил.

Дня XXVII июния MDCCIX

Царевы люди бегали по городу и батогами бодрили народ.

– Урра! Урра государю всея Руси! Урра!

– Шибче! – прикрикивал и Федор Юрьевич. – Так ли радуются великим победам? Веселей!

– Урррра! – подхватывали хмельные толпы.

Где-то далеко, должно быть, у городских стен и валов, раздалась команда. В то же мгновение Москва содрогнулась до самых недр своих. Грохнули пушки. Над головами людей легли густые облака дыма. Смятенно и оглушительно закружились колокольные перезвоны.

Пальба, благовест, трубы, литавры, барабанный стрекочущий бой, песни, свист, дикие крики «ура», возгласы дьяконов – все смешалось и переплелось.

В город въезжал царский поезд.

Стройно, с высоко поднятыми головами первыми показались части семеновцев, особенно отличившиеся под Полтавой. За ними тянулись отбитая у шведов полевая артиллерия, знамена и пленные. Последними четко отбивали шаг остальные роты семеновцев.