Читаем Крылья империи полностью

— И стратегические соображения, — напомнил Румянцев, — это одна из важнейших наших оборонительных позиций.

Которую за семь лет так и не успели сделать неприступной. Все находились другие дела.

— Но без войны, — констатировал Петр, — что невозможно. А значит, это хлеб князя Тембенчинского. Ему и поручим. От вас же, господа, требуется полное ему содействие. Даже если потребует под стол залезть и кукарекать…

— Не потребует, — повеселев, заявил Чернышев, — у него имеется вкус. Причем отличный от вашего вкуса, государь!

Готическая атмосфера кабинета из давящей вмиг стала воздушной, мерцающие лучи света стали перерисовывать на столе картинки витражей.

— Михаил мне что-то такое рассказывал, — сообщил, нарочито тяжело роняя слова, Румянцев. — А, о роли флейты в восточном военном искусстве. Два раза при помощи флейты был достигнут решительный успех в совершенно безнадежном положении. В обоих случаях командиру приходилось на этом инструменте играть. Так что я бы и от кукареканья не зарекался…

Похохатывая, совет стал торопливо разбегаться по своим присутствиям. Остались только двое императоров. Петр, как всегда, распахнул окно и принялся набивать трубку. Несмотря на голую брусчатку под окнами, простирающуюся до самого Кольца Генерального Штаба, откуда-то пробивался запах цветущих лип. А возле колонн Зимнего немного вразвалку бегала знакомая суматошная фигурка князя Тембенчинского. Ждал жену. Дождался, налетел, ухватил на руки, сунул в карету…

— У нас на носу война? — хмыкнул Иоанн. — Это глава Аналитического отдела? И специалист по невозможному? Царская затычка?

— Зная эту парочку, могу предположить, что едут они в Дом-на-Фонтанке. Да и нет у них пока другого дома… Не удосужились. Отчего ты их не переносишь?

— С чего ты это взял? Хм, я намылил пару раз Виа шею. На Михаила поорал. Так и что? Дело начальственное, да и полезное, чтобы себя не забывали. А так… просто завидую, наверное.

— Так женись. И пусть завидуют тебе, — Петр выпустил затейливое колечко.

— И мне повезет, как тебе в первый раз.

— Зато второй вышел удачный. Ну?

Иоанн поскучнел.

— Кризис закончится, тогда.

Петр задумчиво разглядывал булыжники, заготовленный для столпа государева ока постамент.

— А как это все вообще будет выглядеть через несколько лет? — тихо спросил он. — А? По этой вот площади будут сновать наши доверенные люди: вулпы, калкасы, рархи, ринийцы, весь этот паноптикум! И над всем этим — огромный глаз синего пламени. Ты представляешь?

— Нет, — твердо ответил Иоанн, — не представляю. А вот окрестить их постараюсь…

— Лето же! Отчего и почему такой возмутительный холод!

Сен-Жермен улыбнулся. Ледяной ветер, как всегда, облетал его стороной. Зато соседям доставалось в полной мере. И все равно — жалобы именно датского посла на холод ингерманландского лета казались ему вещью, достойной улыбки. К чему было бравировать закаленностью скандинавской натуры и являться в одном лишь раззолоченном официальном камзоле? Все прочие закутались в плащи и надвинули на глаза треуголки. Да, это закрывало обзор. Но смотреть-то, в сущности, было не на что. Буро-зеленая неухоженная трава. Грязноватого цвета песок. Невысокая тягучая рябь на мышиного цвета озерных водах. Строения посеревшего дерева — то ли бараки, то ли сараи. Одно из них, самое большое, плавало близ берега, поддерживаемое понтонами.

Русские обступили послов, на вопросы только пожимали плечами. Сен-Жермен, как старый знакомый, поймал было князя Тембенчинского и попытался выяснить, что же именно происходит. И какое отношение все это стояние на берегу Ладожского озера имеет к обещанной ему аудиенции.

— Будет нечто вроде парада, — разъяснил ему тот, — будут и оба императора.

Сен-Жермен видел в нем некоторую неуверенность. Видимо, то, что русские прятали до поры в своих неказистых сооружениях, было или не слишком эффектно, или не слишком исправно. Скорее второе.

— Кажется, нас будут пугать, — предположил британский посол со старательно скрываемым презрением. — Хотелось бы только знать — чем? Все лучшее русские собрали в крепости на Лесё, а она пала, расколовшись, подобно гнилому ореху!

Вольно ему было называть форт — крепостью, а тридцатичасовой штурм — легкой победой. Впрочем, историю всегда пишут победители. А Англия последние сто лет исключительно побеждала. Отсюда и надменная зашоренность. Которую не поколебала действительно случайная неудача при Копенгагене.

Поскольку явились оба царя, князя-кесаря не было. Цари же явились со всем двором. Откуда-то из воздуха появились столы, уставленные всевозможной снедью, оркестр, грянувший нечто помпезное, Морской Шляхетский корпус примаршировал в полном составе, застыл — ротными квадратами с замершими в промежутках преподавателями-командирами. Ветер, мерзавец, стал только сильнее.

И вот князь Тембенчинский метнулся к царям, отрапортовал, выслушал августейшие пожелания, отвесил второпях преувеличенный энтузиазмом поклон и отмахнул в сторону плавучего барака.

— Да его просто колотит, — заметил датский посол.