Читаем Крылья империи полностью

— Я не про то. Просто — постарайтесь продержаться, пока сойдет дым. Я несколько раз повторю на шведский берег гелиограмму о нашем положении. И дам подробности. Какие успею.

Ростовцев резко кивнул:

— Продержимся, поручик. Уж столько мы и на штыках продержимся.

Еще Макиавелли писал, что гораздо разумнее ставить бойцов не на стене, а за стеной. Чтобы спокойно уничтожать пролезающего через верх и бреши неприятеля. То, что еще ловчей разместить своих людей в стене и стрелять врагам в спину, придумали позднее. Вот генерал-лейтенант Сипягин, построивший форт Лесё, и придумал. В самом деле, ну не строить же казармы вокруг главной башни. Из казематов которой настолько адски дышали пороховыми газами два тяжелых орудия, что гарнизон оглох бы, задохнулся, поджарился и приплюснулся ударной волной еще на первых же учениях.

А потому казармы разместил с тыльной стороны вала — еще внутри форта, но вдали от огнедышащего соседства. Неприятель же, попавший внутрь позиций, оказывался в капкане, сравнить который можно разве с прорывом через ворота русской крепости шестнадцатого века. В место, называемое захаб. О, простой ловушкой из опускных решеток хитрые московиты не довольствовались уже тогда. Они строили длинный внутренний участок стены, шедший параллельно с внешней стеной, и в пространство между ними открывали внешние ворота. Въехав во внешние ворота, надо было проехать по захабу, повернуть за угол — и только там обнаружить новые ворота. Которые открывались лишь тогда, когда закрывались внешние.

Только на новом этапе развития роль захаба играло все внутреннее пространство форта. Взятие вала еще ничего не значило, пока казарменный комплекс внутри продолжал держаться. Все склады были помещены под землю. Башня соединялась с казармами несколькими тоннелями.

Именно поэтому свои позиции на гребне вала русские оставили без сопротивления. Заранее. С тем, чтобы появившегося на валу врага встретили разрывные снаряды двух обитающих в башне бронзовых чудищ. Да, бронзовых. Хорошей стали еще не хватало!

Сначала он не хотел начинать штурм. Как ни подзуживали датчане, как ни рвалась в сражение собственная молодежь. Потому и послал на вельботе под белым флагом парламентера. Мол, прекратите сбивать мирных воздухоплавателей. Тогда мы перестанем посылать на вас летучие брандеры. Но когда русские истратили все свои мины на уничтожение парламентера — адмирал решил, что они сошли с ума от воздушной атаки. Датский генерал уверял, тыча в карту пальцем, что мин у русских больше нет, что здешние рыбаки денно и нощно наблюдали за островом, замечая любые проводимые на нем и возле работы, — вот тогда он и разрешил датчанам попробовать штурм. Была у него надежда выдать это за отголосок русско-датской войны, дать Британии шанс остаться в стороне. Все-таки Семилетняя война была еще так недавно!

Приступ с самого начала пошел удачно. Несмотря на некоторые потери при высадке — а как без этого? — волна рыжих мундиров захлестнула вал, ворвалась в скромные русские укрепления, со слышным с флагмана ликующим воплем перехлестнула за них. Судя по крику, следовало ожидать датского красно-белого флага на главной башне форта в ближайшие минуты. Но, кроме слабых щелчков, будто кто-то сухую гальку в ладонях пересыпал, не было слышно ничего. Потом солидно грохнул главный калибр русских. Легко, ухарски, не с той натугой, с которой метал тяжеленные ядра в сторону эскадры.

— Кажется, картечь, сэр, — безразлично пояснил флаг-капитан.

На него восхищенно уставился кадет. Которому наконец довелось стоять на квартердеке во время настоящего сражения. И слушать, как рождается рисунок боя в скупых словах адмирала. Но на этот раз адмирал промолчал.

И снова перетирание гальки. И снова рыжие муравьи, но на этот раз ползущие обратно. Впрочем, вельботы уже ушли за второй волной десанта, и тем пришлось вернуться на вал, в брошенные русскими траншеи.

— Вы, кажется, завязли, — старательно ровняя голос, сказал адмирал датчанину.

— Передовые части переувлеклись, — ответил тот, — бывает. Сейчас пойдет вторая волна. Все достаточно хорошо.

Через два часа он так уже не говорил. Датчане сохраняли за собой изувеченный воронками от русских же снарядов гребень вала. Что только обеспечивало им постоянные потери от прямого огня орудий башни. На вершине башни что-то сверкало. Нет, высверкивало. Гелиограф!

— Кажется, мы влипли в войну, сэр, — заметил флаг-капитан, когда датчанин отошел для напутствия четвертой волны десанта.

— Не случилось еще ничего, что при желании не мог бы исправить Уайтхолл, — отмахнулся адмирал. — Другое дело, что, если политикам придется перетрудиться, нам придется перенести их неудовольствие. А оно у Питта тяжелехонько. Но что-то я не думаю, что он захочет утруждаться по этому поводу. Так что вся работа, как и всегда, достанется Королевскому флоту. А вот славой нас, конечно, заставят поделиться.

— Вы о чем, господа? — спросил их подошедший датчанин.

— О пользе восстановления вашего контроля над Зундом, разумеется, — отвечал адмирал. — О чем же еще!

— Но один берег остается шведским, — напомнил тот.