Я сунул в карман портативную рацию, забрался в фургон и поехал на станцию.

Я припарковался посреди стоянки и долго расспрашивал кассира в билетной кассе о всех возможных изменениях в обратных билетах на Лондон. Он меня запомнит.

Поезд оказался древней развалюхой с юго-восточной железной дороги. Вагон первого класса был пуст. Я вошел в него и плюхнулся на сиденье с противоположной от платформы стороны. На соседнем перроне никого не было. Очень осторожно я открыл окно, выскользнул из вагона, соскочил на рельсы и быстро пошел вдоль поезда, пока не оказался в конце платформы. Потом я поднялся по откосу, вернулся на автостоянку и взял такси.

Водитель машины, которая везла меня по запущенным улицам, слушал первую программу радио. В переулке с булыжной мостовой я попросил остановиться. Направо на ржавеющей белой доске краснели буквы: "КАФЕ". Я как-то завтракал здесь, когда меня застиг шторм в Рамсгейте. На поверхности чая плавал тончайший слой жира. Я взял стакан и уселся за столик у окна.

Окно состояло из кусочков стекла. За окном суша резко обрывалась. Чайки крикливо ссорились в пустоте. Внизу была пристань, а за пристанью — гавань, где шесть или семь яхт были привязаны к понтону. Там была и "Лисица", она маячила у входа в гавань, ожидая парома через Ла-Манш.

Я выпил четыре чашки терпкого чая, съел пару черствых бубликов. Официантка была крашеная блондинка, приверженная к поеданию собственных бубликов и с руками, как подушки. Ей явно нравились высокие смуглые незнакомцы. Я сказал ей, что на улице жарко, и согласился, что стоит прекрасное лето. Парус "Лисицы" был похож на белый скошенный дурацкий колпак, выделяющийся на синей прорези пролива. К воротам дока подкатил красный "ровер" и остановился на двойной желтой линии. Оттуда вышли двое людей и двинулись по набережной.

У меня поторчало во рту, и вовсе не от скверного чая. Официантка продолжала болтать. Я не отвечал. Она обиженно отошла.

Мужчины шли к понтону. Я навел на них бинокль. Оба коренастые, коротко стриженные. Они начали расспрашивать о чем-то экипажи яхт. Когда тот, что повыше, заговорил с поляками, я всмотрелся в его лицо.

У него были широкие плоские щеки, левое ухо забинтовано. О том, что я остановлюсь в Рамсгейте, я сказал только Дикки. Мерзавец бессовестный! Я вытащил из кармана портативную рацию, включил канал 72, корабль.

— Пит, — сказал я. — Флис. Прием.

— Флис, — проквакала рация. — Отбой.

Паруса "Лисицы" двинулись вдоль горизонта, сужаясь по мере того, как ее нос поворачивал на северо-восток.

— О-о... — произнесла официантка, не сводя глаз с рации. — Так вы полицейский?

Я улыбнулся ей так, как полицейские по телевизору улыбаются официанткам. Затем я пошел на стоянку "Эйвис"[17], взял напрокат машину и выехал из города.

"Лисица" плывет к Флиссингену, где "Противовесу" будет трудно ее найти. А я еду на дознание по делу о гибели Леннарта Ребейна, где "Противовесу" будет очень легко найти меня, если они меня еще ищут.

А они, насколько я понял, меня ищут.

Глава 22

Я провел ночь в гостинице "Капристано" в Уитстебле, где до утра прокрутился на нейлоновых простынях в душном, как банковский сейф, номере. Утром я кое-что набросал для будущей статьи, облачился в синий костюм и отправился на дознание.

Оно проходило в суде магистратуры Чатема, в сером, мрачном здании, полном серых, мрачных полицейских. Журналисты были тут как тут. Ребята из "Противовеса", насколько я понимал, тоже. Мне не хотелось их видеть, поэтому я держался в куче кентских полицейских.

Уоллес Холт, мой адвокат, нашел меня, когда я вел неловкую беседу с дамой из центрального следственного управления. Маленькие красные глаза Уоллеса были мрачны, как у ищейки.

— Журналисты недовольны, — сказал он. — Коронер выступает от имени Совета графства, красуется. Это уж слишком!

Я улыбнулся ему. У меня вовсе не было настроения улыбаться. Если тебя хотят убить, судебный процесс в сравнении с этим — просто мелкая неприятность. Когда мы прошествовали в зал суда и коронер уселся под Львом и Единорогом, я почувствовал себя вне досягаемости для убийц. Но появилось неприятное ощущение, будто меня засунули в огромную ненасытную машину.

Ладони у меня потели. Я сидел на стуле, специально отведенном для таких, как я. Вошли присяжные. Это были несгибаемые, прямолинейные присяжные, они не станут сочувствовать шкиперу, который споил команду малолетних преступников и задавил ни в чем не повинного иностранца.

Коронер нацепил очки со стеклами в форме полумесяцев и сообщил, что имя погибшего Леннарт Ребейн. Он житель города Таллинна, гражданин Эстонии. Патологоанатом подтвердил, что смерть наступила в результате утопления и что в крови найден алкоголь.

Я наклонился вперед, пошептался с Уоллесом. Уоллес поднялся и спросил:

— Известно ли, когда наступила смерть?

— Трудно сказать с точностью до часа, — ответил патологоанатом.