Читаем Кровавый удар полностью

Я сделал еще один глоток пива и отправился в туалет. Дальше по коридору была дверь, ведущая на автостоянку. Я вышел через нее. Позади стоянки начиналась улочка, где стояли мусорные ящики и валялось собачье дерьмо. В конце улочки меня ждал Уоллес в своем серебристом "мерседесе". Я забрался через заднюю дверь и лег на пол.

— Теперь в Ширнесс, — сказал я. — На паромную станцию.

— Да, сэр, — ответил Уоллес. Мы поехали.

Мы свернули на шоссе со встречным движением. Картонные домики сменялись мусорными кучами. В зеркало позади не было видно красных машин.

— Вы уверены в том, что делаете? — спросил Уоллес.

— Конечно, — ответил я. Это была неправда.

Он кивнул. Все его подбородки тоже кивнули. Мы свернули к бетонным зданиям, обступившим паромную станцию Ширнесс.

— Приехали, — сказал Уоллес.

Я вскинул на плечо сумку, купил билет в отдельную каюту на имя Генри Вандервельде и отправился к парому на Флиссинген. До отправления оставалось еще часа два. Я провел их в каюте, заканчивая записи к статье для Мартина Карра.

Записи напоминали клеветнический бред маньяка-параноика. Только все здесь было правдой.

Чтобы свести концы с концами, мне нужно было поговорить с двумя людьми. Во-первых, с Надей Вуорайнен.

А во-вторых, с Амиасом Теркелем.

Корпус парома задрожал. Набережная начала отдаляться. Паром вошел в Медуэй. Я зевнул, потянулся, в каюте было душно. В последний раз, когда я плавал в этих водах, они напоминали черное стекло, усеянное мигающими красными огнями, а Леннарт Ребейн и Мэри Кларк были живы.

Я позвал стюарда и дал ему денег, чтобы он взял мне бутерброд с сыром и бутылку виски "Макаллан" в буфете без наценки. Когда он принес это, я запер дверь и налил себе виски в стакан для зубных щеток.

Крепкий, резкий вкус напитка вернул меня в Бейсин, к гонкам с Чарли, к вечерам около "Дыры", с Клодией. Я прикончил первый стакан, налил второй. Лицо Клодии все время превращалось в лицо Нади.

За надежным замком каюты я уснул тяжелым и глубоким сном. Пришли дурные сны, беспокойные: я бегу по вязкой поверхности фиолетового моря, которое засасывает мои ноги и замедляет движение, так что я не могу убежать от ржавых барж, которые гонятся за мной под синевато-багровым небом.

Я проснулся, во рту у меня пересохло, сердце колотилось, одеяло скомкано. Светящиеся стрелки моих часов показывали десять минут четвертого. В каюте было темно, хоть глаз выколи. Мне показалось, что дверь открылась и закрылась. Мне было жарко, но каждый волосок на моем теле стоял дыбом, будто я замерзаю. Я сел в постели и зажег свет. Бледно-голубые стены. Свободные койки, прислоненные к переборкам. Никого. Пьяные кошмары, подумал я. Потом погасил свет и прикрыл пылающие глаза.

Сон не возвращался. Мои мысли вертелись вокруг прежних тем:

Надя, отец, Дикки Уилсон, Кристофер. Я с необычайной живостью видел перед собой их лица, проплывающие в кровавом тумане у меня перед глазами.

В багровом мире что-то происходило. Багровый цвет сменился фиолетовым. Фиолетовым было и небо в моем сне. Снова я бежал по морю, а оно всасывало мои ноги и тянуло вниз. Позади, как отбойные молотки, стучали двигатели барж. Я огляделся. В рубках стояли рулевые, здоровенные, неподвижные, как будто вытесанные из гранита. Я принялся на них кричать.

Обычно когда во сне кричишь, то просыпаешься от собственного крика. Под фиолетовым небом под грохот барж я вдруг осознал ужасную правду.

Мой крик эхом отдавался в каюте. Это был не сон. Я не спал. Я рывком спустил ноги с койки. В коленях была слабость и дрожь, как будто ноги затекли. Когда я включил свет, фиолетовое небо прояснилось, и я снова увидел каюту. Но все было как-то смазано, хотя флуоресцентная лампочка каюты была достаточно яркой, чтобы колоть меня лучами в затылок, как копьями. В каюте было невыносимо жарко. Воздух! — подумал я в полном одурении. Мне нужен воздух. Я натянул пижамные штаны. Нет, это не виски. И не еда. Что за дьявольщина со мной происходит?

Кто-то стучал в дверь.

Послышался оглушительный голос:

— Вас к телефону, мистер Тиррелл.

— Спасибо, — сказал я. Язык не умещался во рту. Что-то было не так, но я никак не мог сообразить, что именно. Мои пальцы нашарили замок. Туман в голове на миг рассеялся.

Не Тиррелл. Вандервельде.

Туман снова сгустился.

Я увидел дальнюю стенку коридора, которая стремительно надвигалась на меня. Вокруг черноты у меня в голове плавали красные искры. Кто-то держал меня за руки, уверенно и спокойно. Я видел на чужой руке золотые часы. Рука принадлежала человеку, на котором была шапка с белым верхом. Один из экипажа. Пойдемте в радио, радио, радио, радио, радиорубку. Вежлив как черт-те что. От этого мне стало смешно, но мы теперь поднимались по лестнице, по пустой лестнице, на палубу спящего парома, в тишине слышался только один звук — отдаленный визг "фруктовой машины"[18] в грязном баре...

Ночной воздух ударил мне в лицо, как мокрая занавеска.