У "Урагана" был открытый транец, так что при необходимости вода из кубрика стекала быстро. Там внизу что-то было, торчало в открытом конце кормы, вырисовываясь на фоне белой пластмассовой палубы. Я тупо уставился вниз, голова у меня была как будто набита цементом. Оттуда появился какой-то моллюск: щупальца, длинное темное тело. Оно начало скользить за борт, обратно в море.

Наконец в моих мозгах что-то сдвинулось. Я понял, что это такое. Я нагнулся и ухватился за этот предмет.

Что-то холодное и мокрое. Но все же это человеческая рука. Набежала волна, подбросила корму высоко в воздух. Рука была невыносимо тяжелой. Но я не выпускал ее. Теперь рядом был Чарли, он ухватился за предплечье. В транце появилась голова. Кто-то зажег большой фонарь. Мы увидели Невилла Глейзбрука, при внезапно загоревшемся свете его лицо было цвета гипса. Он был жив.

Я обнаружил, что снова действую как на автопилоте. Мы стянули с него одежду, оттащили вниз его дородное белое тело, укутали в хрустящие серебристые спасательные одеяла и влили в рот горячий чай.

— Дайте сигару, — сказал он. Кто-то протянул ему сигару. — Он взглянул на меня. — Хорошо, черт возьми, хоть у кого-то на этом судне есть глаза. У нас что, гонки или прогулка? — Он откинулся на койку. Его лицо сразу осунулось.

Повезло тебе, подумал я. Дьявольски повезло.

Я снова поднялся по трапу. После этого мы взяли три рифа на гроте, натянули кливер номер пять на фока-штаг и двинулись на мерцание буя Ш-1.

Мы обогнули его. Мы шли против ветра, в ревущей тьме по направлению к Бембридж-Ледж, следующей отметке, в шестидесяти с чем-то милях пути. Плечи у меня болели от штурвала, колени, казалось, вот-вот подломятся. Это от шока. Спинакер вывел нас вперед, а весь эпизод "министр за бортом" занял не более пяти минут. Чарли взял у меня руль.

— Пойди приляг на часок, — сказал он.

И действительно, больше я ни на что не годился. Я спотыкаясь пошел вниз.

Там все было белое и пластмассовое, мокрое от конденсации, ревущее, когда большой корпус подпрыгивал на волнах.

Я проглотил несколько таблеток глюкозы, забрался с кучей одеял на одну из верхних коек и натянул защитное полотенце, чтобы не скатываться на палубу.

Министр лежал на нижней койке, спеленутый, как мумия. Мои веки начали медленно и тяжело опускаться.

— Спасибо вам, — произнес голос внизу. Голос Невилла Глейзбрука. — Я бы не удержался. Я тонул. — Он засмеялся. — Ваш брат помогает мне в парламенте, а вы спасаете на водах. Ваш отец был бы доволен.

Судно было наполнено ревом моря, шумом ветра. Завеса сна мигом отдернулась.

— Мой отец?

— Я с ним работал, — сказал он. — После войны.

— Он не интересовался политикой.

— Нет. — Он замолчал, слышен был только дикий рев моря и ритмичный звон посуды в ящике. — Во всяком случае, парламентской политикой. Но Европа после войны... знаете ли, это было довольно странное место.

Я подумал о фотографии.

— Особенно страны Балтии.

Он усмехнулся иронично.

— Журналист, — сказал он.

Я спросил:

— Вы когда-нибудь говорили Кристоферу, что знали нашего отца?

— Он об атом не спрашивал.

— Каким он был?

— Я его толком не знал. Никто его не знал. Уж об этом он позаботился.

Я был разочарован. "Ураган" прокладывал себе дорогу в волнах.

— Он как-то сказал мне одну вещь, — продолжал Глейзбурк. — Он говорил о вас и о Кристофере. Он сказал, что вашему брату нужно столько помощи, сколько ему окажут, а вам — столько, сколько вы примете.

— И вы стали помогать брату.

— Он сам себе помог. Женился на моей дочери. — Голос его звучал не по-министерски. В нем была откровенность, которую я слышал у людей раньше в дурных, опасных местах — у мужчин и женщин, которые отчаянно напуганы. Они в таких случаях не считают нужным притворяться дальше, чтобы скрыть от себя правду. — Он был очень... полезен.

Я почувствовал, что мне хочется вступиться за Кристофера. Это было очень странное чувство.

— А какой именно работой вы занимались вместе с моим отцом?

— Этого я не могу сказать.

— А вы что-нибудь знали... о том, как он умер?

— Нет. Мы перестали общаться в середине шестидесятых.

— У меня есть фотография. Взгляните на нее. Может быть, вы кого-нибудь узнаете?

— Я — нет... — ответил он. Его голос стал невнятным. — Но, может быть, кое-кто из моих знакомых сможет.

— Я пришлю ее вам.

Через несколько секунд он захрапел.

Я лежал, глядя на крышу палубы; мне казалось, что вместо глаз у меня раскаленные докрасна мячи для гольфа. Насколько мне было известно, в 1950-е и 1960-е годы в Восточной Балтии действовало очень мало разновидностей политиков. Там были сталинисты. Были разрозненные группки балтийских национальных движений.

И еще были люди-призраки.

Глава 21