Читаем Кровавый удар полностью

Рулевое колесо резко повернулось. Гик звякнул. Мы были на правом борту. За кормой экипаж "Ущелья" вопил, что мы влезли в их фарватер. Но мы не задели его, и они это прекрасно знали. Теперь у нас было право идти правым галсом, и один за другим соперники вынуждены были уступать нам. К тому моменту, как из воды выступил мыс Те-Нидлз, похожий на сломанный зуб, мы были впереди на четыре корпуса.

— Зря я заговорил, — посетовал Глейзбрук.

Мы проскочили бурное течение, которое омывает Те-Нидлз. Яхта прошла его с долгим, низким урчанием, нос подпрыгивал на коротких волнах.

Экипаж "Громовика" постарался на славу. Судно прокладывало себе путь в двух корпусах от нашей кормы. Оно скользнуло в подветренную сторону, ища дополнительной скорости, чтобы обогнать нас, но все напрасно. К востоку от маяка, похожего на красный с белым леденец, мы повернули на юг, к Шербуру, и ветер перестал быть попутным. "Громовик" сохранял свои позиции.

За нами летели чайки. И флотилия. Через час чайки отстали. Флотилия осталась, она вытянулась в струнку, напоминая белые клочки, льнущие к голубому морю. Теперь, когда мы легли на галс, Чарли взял у меня руль. Я пошел наверх и сел на перекладину рядом со Скотто, который почтительно подвинулся. Прошлой ночью я почти не спал. Рев и урчание гладкого корпуса в воде действовали убаюкивающе. Я сложил руки на верхнем спасательном тросе, положил на них голову. Экипаж коротал время, разглядывая узломер на мачте. Они были не слишком высокого мнения о Чарли как рулевом. Я думал о Наде. И об ушедшем отце. Они недосягаемы. Боль в ногах поднималась все выше, пока не превратилась в душевную боль. Я задремал.

Мне снова десять лет. Мы в доках Феликстоу. Отец взял меня с собой — чтобы я его проводил. Мне не терпелось увидеть корабли. До меня как-то не доходило, что он уплывет на одном из них, а я останусь. Отец возвышается высоко надо мной на капитанском мостике. Я машу ему. Он меня не видит. Во сне он выглядел точно так, как на фотографии, — в застегнутом бушлате, с бородой патриарха. Он смотрел прямо перед собой, в будущее, где для меня не было места.

Корабль отплыл. Я знал, что больше никогда не увижу его.

Горячая влага давила мне на глаза изнутри. Я плакал.

Что-то разбудило меня. Сновидение исчезло. Я сидел на перекладине яхты Глейзбрука с экипажем из дюжины громил, и у меня по лицу текли слезы.

Ветер мне помог. Он сорвал гребень с волны и подбросил его большим комком — внезапно горячая соленая вода на моих щеках сменилась холодной соленой водой.

Ветер переменился на западный и посвежел. Он стал иным, прохладным. Море тоже переменилось. Синева исчезла. Теперь оно было тускло-серым, как бетон под низким небом, закрытым свинцовыми тучами.

— Хреновое дело, — сказал Скотто. — "Громовик" прорвался.

Я посмотрел на него, пытаясь понять, заметил ли он что-нибудь. Его широкое загорелое лицо было, как всегда, невозмутимо.

— А прогноз? — спросил я.

— Шесть-семь баллов, — ответил он. — Может быть, восемь.

Я повернул голову, чтобы взглянуть на шпангоут четырехраспорочной мачты, где крепился огромный полупрозрачный фок. Я бывал в сильных штормах на маленьких судах. Но после мощного деревянного рангоута и ременных снастей "Лисицы" эта паутина из стали и сплавов казалась очень ненадежной.

Скотто пробормотал:

— Министр не в восторге от "Громовика".

Позади меня кто-то произнес:

— Если вы хорошо поспали, может быть, вернетесь к рулю? — Глейзбрук был на своем месте — лучшем месте на яхте, голова и плечи торчали из люка каюты. Он жевал толстую сигару, протягивая мне в белой лапище чашку кофе.

В кофе был бренди. Он ударил мне в кровь, как напалмовая бомба, и прогнал тоску. Кожаная обивка руля так и прыгала под руками, яхта казалась полудиким животным, которое вот-вот выйдет из-под контроля. Или будто "Ураган" — вишневая косточка, а ветер и сопротивление моря — два гигантских пальца, которые сдавливают ее и выстреливают ею вперед. Почти все паруса были подняты.

Солнце стояло низко над горизонтом. Чарли с левого борта вперил свой бинокль в "Громовика". Он резко выделялся на бирюзовом пространстве воды. Парус был охряным треугольником величиной с почтовую марку. По мере того как я на него смотрел, он, казалось, рос.

— Они теряют силы, — заметил Чарли. Даже невооруженным глазом я видел рябь на парусах. — Зарифляют.

Все молчали. Последний луч солнца погас. Море было такого же цвета, как Аллертонское кладбище, где среди полинявших пластмассовых венков лежит Мэри.

— Догоним, — сказал Невилл Глейзбрук.

— Можно угробить яхту, — предупредил Чарли. Ветер трепал его жесткие черные волосы так, что они лезли в глаза.

— Бог с ней, с яхтой, — махнул рукой Глейзбрук. — Как насчет спинакера?

Чарли пожал плечами:

— Это ваша мачта.

— Она сломается?

— Зависит от рулевого.

Глейзбрук перевел взгляд на меня.

— Я привык к строптивым судам, — произнес он. — Ну, давайте.

Погода была неподходящая для спинакера. Но Чарли прав: это мачта Глейзбрука.

Мачтовый и палубный матросы засуетились вокруг ускользающего треугольника на переднем конце. Хотя ветер дул с траверза, воды там хватало.